Дети ветра

Но видишь ли! Ведь я пришла сама... Декабрь рождался, ветры выли в поле, И было так светло в твоей неволе, А за окошком сторожила тьма. Анна Ахматова

В Грюнланде, в деревне Йона Дети выздоравливали страшно медленно. И все-таки чуть больше, чем через месяц от начала болезни, последнего из деревенских ребят родители забрали домой. Йон покинул гостеприимный домик отца старосты и с грустью оглядывал свое прежнее жилище. Печаль пришла не сразу. Поначалу хватало забот, и недосуг было вздыхать об утрате. Йон, Лада и Агнешка в шесть рук отстирывали простыни, мыли и начищали песком деревянный пол, выветривали запах пота, нечистот и смерти. Мила на лугу за околицей нарвала чудом не прибитой первыми морозами полыни и развешивала ее по углам, неловко еще после болезни взбираясь на табуретки и столы. За всей этой суетой Йон не сразу заметил, что из двух окон тянет стынью. Пришлось поскорее конопатить щели. А после прилаживать расшатанную дверь. А потом таскать уже холодную глину, чтобы залатать печку. Зиму они встречали в пустом, но вполне уютном доме. И вот тогда вступила в свои законные права печаль. Да что там печаль... В безмолвии ненастных ночей, когда за окном хороводил ветер, хлестал дождь или кружили снежные вихри, когда Агнешка за полночь пропадала у своего любимого пастуха, а Лада и Мила уже спали, Йона скручивала такая тоска, что хоть волком вой. А ведь еще совсем недавно, руку протяни, звонким летом и веселой ранней осенью, он верил, что выбранная им дорога была широкой и ясной. Да, он все чаще и чаще мысленно спорил с орденом. Он видел, как обирают его собратья крестьян, и без того нищих, забитых, вечно заезженных монотонной работой. Его сердце дрожало от гнева и жалости, когда доводилось ему читать молитву над телом младенчика, погибшего по недосмотру замордованной матери. Он прекрасно понимал, что многие из сирот могли бы жить в своих семьях, если бы... Если бы власти были чуть добрее, а служители Пламени — капельку милосерднее. И все же он верил в милосердие богов на небе и собственными руками здесь, на земле старался в меру своих скромных сил помогать людям. Потихоньку-полегоньку, там ласковое слово в семье, где часты ссоры, там взять в приют еще одного найденыша — и он чувствовал, что не зря живет на этом свете. А потом дети начали умирать. Будто последовательно, один за другим, отвергая все обряды: его молитвы, святые огни вокруг дома, вопли несчастной Хильды в храме, даже саму жертву восьмого дня, принесенную в присутствии старшего жреца. Мало того, первый ребенок, храбрый смышленый Заяц, умер на следующее утро после жертвы. Приют Йона, и без того скромный, почти опустел. А дальше и гадать особо не приходилось. Не сегодня-завтра Агнешка пойдет жить в семью пастуха. Поженятся скоро, вопреки традиции ждать осени. По весне, а то и зимой изредка справляли крестьяне «горькие» свадьбы, когда кто-то в паре был сиротой, погорельцем или больным. На Милу поглядывали двое немолодых уже крестьян, отчаявшихся дождаться собственных детей. Наверняка и она скоро покинет его слишком большой и пустой дом. Останется Лада. Его отрада и постыдная мука. Его рыдающая черная совесть. Йон все чаще и чаще провожал ее болезненно голодным взглядом. Любовался, вопреки собственной воле, мглой летящих волос, неяркой улыбкой бледных губ, тоненькой шейкой, которую обнимала высохшая и прекрасная в своей смерти рябина. Смерть больше не бродила за ним по пятам, она была рядом, повсюду. Она держала его за руку в ту ночь, когда Йон умер как жрец, нарушив один из строжайших обетов. Рука и плоть жили сами по себе, перед мысленным взором плясала в круге пламенного света Лада, а он корчился на своей постели, пачкая ее проклятым семенем... Почему он не оскопил себя после? Наверное, не хотел слабостью увечного тела мешать своим сиротам и своей пастве. С ужасом он ожидал неизбежных бесед наедине со своей милой отравой. И, стоя на коленях в нетопленом, холодном, едва освещенном храме, он верил в то, что именно его грешные мысли навлекли на ушедших ребят гнев богов. После трех солнечных дней погода вновь разгулялась не на шутку. Ветер носил по улицам мелкую белую крошку. Ветер стучал в окна и двери, шуршал кровлей, требовал впустить его в дом. Агнешка высунула нос наружу и тут же юркнула обратно. Порешила, что один вечерок они с любушкой посидят по разным хатам. Задремавшую Милу Йон перенес на кровать и вернулся к старшим девочкам. Агнешка, закутанная в шерстяной платок, сидела на лавке возле стола и пила душистую ромашку. Лада же была в простом льняном платьице. Ее будто не брал холод — а может, хватало огня в печке, в которой она рассеянно ворошила кочергой дрова. Йон опустился на лавку напротив Агнешки и взял в руки свою кружку. Впервые после трагедии они остались только втроем. И наконец-то могли поговорить. — Почему боги не услышали нас, преподобный? — тихо спросила Агнешка. В ее огромных глазах мелькнула тень прежней сиротской боли. — Почему жертва не спасла наших? Йон знал, что должен ответить на этот вопрос. Он с легкостью разразился бы глубокой, сильной речью, если бы говорил в храме. Ведь это была его прямая обязанность как жреца. Его хлеб. Но в тиши полутемной комнаты, уютной от шепота дров в печурке, наедине с двумя девочками, хлебнувшими опыта куда больше него, он просто не мог повторить заученных слов. Задумался. А и в самом деле, почему? — Прости, Агнешка, нет у меня точных и безупречных ответов. Я лишь пробую размышлять... Об огнях вокруг дома или же постели больного я узнал от главного жреца нашего княжества. Словам молитвы нас учили в школе. Жертва восьмого дня известна меньше века, и начало этой традиции положило чудо в день Святого Родгера. Я преклоняюсь перед мудростью моих учителей, но... они люди. А не боги. Я не знаю, многое ли значат для богов наши обряды. Возможно, они и без нас ведают, как должно быть по справедливости. — Разве ж это справедливость? — в голосе Агнешки зазвенела обида. — Когда она наступит? Я потеряла маму и брата. Только обрела новую семью и опять почти всю потеряла. — Это ужасно, Агнешка. Столько бед выпало на твою долю, столько перенесла ты в свои юные годы... Несправедливо, милая, и ужасно. Однако и доброе ты от жизни получила. Встретила подругу, полюбила прекрасного и достойного человека. Мы все молимся и мы все теряем, так уж повелось на земле. Но мы и обретаем. На короткие месяцы, но ты обрела настоящих друзей... Быть может, в этом справедливость? — Йон вдруг умолк, заметив, что говорит какие-то вовсе не положенные жрецу вещи. Добавил, что полагается: — А умершие... Что если их уход в столь раннем возрасте, когда они еще не вкусили всех бед и печалей, справедлив? — Они вкусили достаточно, — непривычно твердо сказала вдруг Лада. — И они, и Агнешка, и я. Нет, преподобный, что-то не так у богов со справедливостью. — Я бы не стал судить столь резко. И, кто знает... А вдруг это наказание? Вдруг что-то у нас на земле пошло наперекосяк? — Если я, Агнешка или ты, — Лада пристально посмотрела на Йона, — согрешили, то при чем тут Виль и Заяц? В уютную комнатку словно ворвался колючий ветер, и Йона прошиб ледяной пот. Слишком прямым, слишком недетским был взгляд этих черных глаз. Милосердное Пламя, неужели догадалась? А Лада снова заговорила: — Если за вину одних умирают другие, то здесь и не пахнет справедливостью. Нет, преподобный. Не вини ни нас, ни себя. Тем более себя. Я мало живу на свете, но многое видела. И не встречала еще таких безгрешных людей, как ты. — Ты просто не знаешь моих мыслей, — прошептал Йон и уставился на ниточку рябиновых бус, преступно манивших его к белизне девичьей кожи. — Я знаю твои поступки, — возразила Лада и скупо улыбнулась. Будто луну зажгла. — И я, — Агнешка, наивно открытая, порывисто сжала его ладонь, лежавшую на столе. Догадались. Ему не было нужды смотреть им глаза, чтобы понять. Первый ужас от того, что эти чистые сознания читали, словно открытую книгу, его низкие, гнусные мысли, внезапно сменился удивительной легкостью. Как мог он приписывать богам подобную мелочную мстительность? Подумать только! Наказание одних за мысли других. А ведь эта догма шла от тех же его собратьев по ордену, которые, не дрогнув, отправляли живых людей на костер. Нет, подлинное милосердие Пламени является не в сожжении грешников и не в убийстве детей за немощь его плоти. Оно рядом, близко, протяни руку, согревало до последнего умерших ребят, заварило целебную траву для Агнешки, позволяет окрепнуть после болезни Миле, греет Ладу... Лада и Агнешка, девочки с юными душами и взрослыми, серьезными глазами сирот не то что прощали — они не осуждали и принимали его. Им важны были его поступки, а мысли и грешные порывы... С ними он как-нибудь сладит. Справлялся же до сих пор. Притихший было ветер с новой силой ударил в окно. А показалось, что влетел сразу в дом. Йон прикрыл глаза и с наслаждением представил, словно вокруг него гуляет ветер. Его страхи, его вину за ушедших детей, его вину перед Ладой сдуло и унесло прочь. В сердце хлынула горячая, ничем не омраченная тоска по умершим. Долгожданные слезы медленно, робко потекли по его щекам. Агнешка подошла к нему и осторожно обняла за плечи. Лада чем-то зашуршала. Наверное, подбрасывала дрова в огонь. И вдруг вскрикнула. Йон и Агнешка кинулись к ней, решив, что она обожглась. Но Лада огромными, полными ужаса глазами глядела в пламя и выставила перед собой руки, будто отталкивая что-то. А потом встала и побрела к двери. Йон запоздало окликнул ее: — Лада? — Ничего. Так. Мерещится всякое. Я лучше спать пойду. В Ромалии, в замке Габриэля От слез Дарине легче не стало. Отчаянная боль, что раздирала ее нутро воплями горбуна, не ушла, но превратилась в тихую, ноющую тоску, мелкими шипами застрявшую в сердце. Оранжерейные розы цвета запекшейся крови выставляли напоказ толстые, грозные свои когти, но на деле почти не ранили. А вот скромные душистые розочки ее детства могли уколоть совсем не опасно, зато чувствительно. Розы-розы... Череда воспоминаний о детстве, привычная в последние недели, отступила. Слезы высохли, а голова, еще недавно дурная от переживаний и вина, сделалась вдруг ясной и легкой. И наполненной злым любопытством. Раньше ее совершенно не интересовали дела хозяина. Политика, скука... А, собственно, какая политика? Что за тайны скрывает Габриэль, если ради них порвали на части живого человека, пусть хоть трижды шпиона? И кого убьют с особой жестокостью в следующий раз? Дарина еще немного посидела рядом с Аурвангом, а потом сказала, что после безумного дня лучше все же поспать. Но в свои покои она зашла лишь на несколько минут, чтобы сменить пышные бархатные юбки и корсет на удобное домашнее платье и взять свечу. Сегодня — только одну. С той сладкой и пугающей ночи, которую Дарина провела в библиотеке, она полюбила поздние прогулки по лестницам и галереям замка в компании канделябра. Призраки по-прежнему мерещились ей в каждой тени, истерический голос Франческо, вещающий о ледяном саорийце, настырно звенел в ушах, но любопытство соблазняло ее идти вперед. В погребах она зябко кутала плечи в шаль и с наслаждением вдыхала терпкий запах вина вперемешку с густым ароматом деревянных бочек. Даже открыла прямо там одну из бутылок с мускатом, о чем вскоре здорово пожалела. Потому что крутые винтовые черные лестницы оказались куда опаснее призраков, если идти по ним, нетвердо держась на ногах. Вообще черные лестницы и хозяйственные помещения удивили и восхитили Дарину. На родине она с ранних лет помогала маме по дому, со скотиной и в поле, но руки совсем позабыли этот опыт. В борделе ценные тела шлюх берегли от повседневного труда, а в замке и особняке Габриэля Дарина тем более ни разу не стирала и не готовила самостоятельно. Зачем нужна добрая половина кухонных принадлежностей, она просто не представляла. Хорошо, большой тесак подходит для разделки мяса, обычный нож — для всякой мелочи, в котелке варят, а на вертеле жарят... Но что делать с тем пузатым чем-то, которое и взять не за что? Или к чему то плоское, тяжелое, с низкими бортиками и длинной ручкой? Или все остальные ножи, молоточки, дырявые деревянные приборы, палка с рогами на конце? Дарина взяла эту палку, повертела ее — и аж подпрыгнула от грохота и острой боли. Задетая ею крышка весом с хороший булыжник упала аккурат на ногу. Повторяя свой запас ругани на пяти языках, Дарина растерла пострадавшие пальцы и похромала изучать ходы для прислуги. Почему-то они манили ее больше, чем роскошные гостиные и кабинеты. Может быть, за столько лет господские залы ей просто приелись? Ночью блики пламени занятно играли на изогнутых наконечниках глевий, мерцали на гранях мизерикордий, отражались в плоских лезвиях мечей, которые украшали стены залов. Эти огоньки зловеще оживляли стеклянные глаза чучел хищных птиц и весело плясали в витражных окнах. Но, по сути, ничего не менялось в давно изученных интерьерах. А подвалы, кладовки, кухня и прачечная забавляли разнообразием незнакомых, пусть и грубых, предметов, а простые темные переходы подбрасывали бесконечную пищу фантазиям... И не только фантазиям, но и логике. Впервые Дарина поднялась на балкон под крышей не по господской, а по черной лестнице. На площадке в конце лестницы она обнаружила ниши в стене, куда слуги, вероятно, ставили вазы и бутылки, чтобы потом вовремя подать их к столу. Она потопталась немного в тесноте и духоте и передернула плечами. Нет, не хотела бы она быть служанкой. Потом Дарина исследовала еще две лестницы, которые точно так же вели на балконы. Одна из них продолжалась дальше балконной двери и выходила на крышу, а с другой можно было попасть также и во внутренние комнаты. Странно. А где та, по которой поднимаются на северный балкон? И как вообще туда попасть? Тут Дарина сообразила, что ни разу не была прежде на других балконах, кроме трапезного, и пошла исправлять это досадное упущение. Но, увы, она не нашла ничего интересного на пустых, вероятно, давным-давно заброшенных площадках. Интересно, а северный балкон столь же скучный — или наоборот? В поисках Габриэля и Бено Дарина обошла все кабинеты и гостиные, рискнула сунуть нос в спальню хозяина, заглянула в оранжерею, на трапезный балкон и даже на два заброшенных — но не нашла и намека на их тайные переговоры. На худой конец, тайную пьянку. Уставшая и злая, она юркнула в нишу на черной лестнице — и ее осенило: вдруг на северный балкон ведет как следует замаскированная дверь, и Габриэль с противным гостем шушукаются именно там? Дарина тщательно осмотрела стены площадок всех трех лестниц. Не доверяя тусклому свету единственной свечи, она ощупала камень. И даже понюхала, припомнив какую-то легенду, где из секретного хода тянуло ветром. Но нет, камень был гладким и безветренным. Однако оставалась последняя возможность. Если главные ворота замка запирались магическим ключом, то что помешало бы Габриэлю скрыть чарами и эту дверь? Увы, о магическом ключе от нее нечего было и мечтать. Но Дарина прикинула, что есть еще один способ пробраться к притягательному месту. Сумасшедший, идиотский, опасный, но есть. Самая высокая лестница, как и положено, привела ее на крышу. Дарина потушила свечу, чтобы не обнаружить себя светом или запахом — и с ужасом поняла, что обратно придется идти в полной темноте. Однако отступать было поздно, и она вышла наружу, дрожа от страха, волнения и ночного холода. Она уже совсем не понимала, что хочет узнать. Ясность мыслей уступила место слепой ярости, которая как на привязи потащила Дарину по скользкой от сырости черепице. И привела к опасному краю ската. Под ним шел ряд небольших ниш, которые снизу выглядели как ажурное кружево. Эльф или высокий человек вряд ли бы влезли хоть в одну из них, если не по ширине и глубине даже, то по росту. Дарина же прикинула, что расположится там да еще с удобствами. Сердце бухало, словно пробивая грудную клетку, мир ощущался одурманенным умом и замерзшей кожей болезненно ярко, но в то же время нереально. И когда она юркнула в нишу, то почти как должное восприняла одновременно голоса на балконе и широкую ладонь на своих губах. Кто-то очень сильный крепко обхватил ее, не позволяя ни упасть, ни вскрикнуть. Дарина опустила глаза и увидела на своем животе культю. Аурванг. Пришел мягкий, удивительный покой. Она с облегчением откинула голову на плечо гнома, подставила лицо под его густые локоны, в которые рыдала два часа или два века назад. Аурванг убрал руку с ее рта и придерживал теперь за плечи, надежно и тепло-тепло. Они коротко переглянулись, а потом чуть повернули головы к источнику звука. — Габриэль, я понимаю, тебе дорога твоя игрушка, — презрительно, похоже, в своей привычной манере, говорил Бено. — Красивая девочка, ничего не скажу. Сам бы с удовольствием трахнул. Но ее выходка сегодня мне совсем не понравилась. Ладно, здесь. Поорала она и ушла. А что будет, если потащишь ее с собой, когда начнется война? Там намечается веселье почище, чем вопли горбунишки. Ну как ее снова жалость прошибет? Хорошо, если обойдется истерикой. Но может выдать и что похуже. Дружище, запри ее тут, в замке, и езжай один. — Я подумаю. Хотя... Начнет она корчить из себя заступницу всякой дряни, повешу ей цепь на шею — и дело с концом. Или добавим ее в меню развлечений? Красоток-рабынь после войны у нас прибавится, так что... Я поскучаю, пожалуй, ведь я действительно привязался к ней. Но по большому счету — невелика потеря. Что-то булькнуло, должно быть, доливали вино. — И потом, — продолжил Габриэль. — Дарина нужна мне. Она хорошее лекарство. Выпорю ее раз-другой, и меня отпускает. А ну как начну срываться на тех, кто попадется под руку? Хорошо, если враги. А если свои? Хочешь, сниму с тебя лишний жирок своей плеткой? — Ты больной! — расхохотался Бено. — Ну да не мне тебя лечить. Как нравится, так и живешь. Вот оно что... Лекарство. Бить. Ему необходимо обязательно кого-то бить. Он не зря выбрал четвертование, а не отсечение головы. Боги, да скольких других уже... Колдун в подвале, замурованные дети, как же! Все это байки вековой давности, а кого он замучил, засек, растерзал совсем недавно? Дарина задышала часто-часто. Ее тоже убьют. Если только выкинет еще хоть один фокус. Слезы некстати хлынули из глаз, и она мелко задрожала. Аурванг прижал ее к себе крепче искалеченной рукой, а здоровой погладил по волосам. Просто погладил по волосам... — Лечить? Не смеши меня. Давай лучше к делу. Итак, в ближайшие пару дней Аурванг закончит чертежи требушетов. Сразу же перешлем их специалистам. Поближе к замкам Иггдриса изготовят и замаскируют все детали, при наступлении останется только собрать. Слушай, он обещает что-то необыкновенное по скорости сборки и вариациям относительно местности. Я просил для сложных условий Иггдриса, наплел ему про края, где он никогда не бывал... В итоге его требушеты подойдут и для гор. Наши разведчики изучат местность, подберут материалы. Я так понимаю, не спасут гномов их хваленые крепости. Рука, ласкавшая локоны Дарины, резко сжалась в кулак. — М-м-м, крепости гномов, замки Иггдриса, горячая светит нам весна! — с пьяной бодростью воскликнул Бено. — Так что, вроде все выпили, обсудили... Поспать бы. Давай уже расходиться? Что-то разбилось. Зашуршало. Грохнуло. Кажется, дверь. Вскоре на балконе воцарилась тишина. Дарина и Аурванг выбрались на крышу, на ровную площадку, где находился трикветрум. Аурванг вцепился в стержень и сдвинул его, будто целясь на какую-то звезду. Вот только небо в той стороне постепенно затягивали облака. Дарина опустилась на каменный пол, не обращая внимания на холод. — Так не годится, — Аурванг бросил вниз свой кафтан и подал ей руку, чтобы пересадить на теплую ткань. Наморщил лоб и сказал: — Не смотри. Я сниму рубашку. Дарина смотрела. Спокойно рассмотрела мощную волосатую грудь и плечи, прихваченные огнем. Закуталась в протянутую ей рубашку, блаженно вздохнула, оттаивая... Потом вынырнула из одурманенного состояния. — А ты как, разве не мерзнешь? — Я же гном. Гном. Чудное племя, не дрожат в эдакую стынь. Чудной трикветрум, она же знала, как им пользоваться, только забыла... Ничего, и без него хорошо смотреть на звезды. На облака. На черную гриву Аурванга, которую треплет ветер. Хорошо самой подставлять лицо ветру. Как легко, хорошо и просторно... А очень скоро ее либо запрут здесь в одиночестве под строгим надзором, либо попросту убьют. Когда? Кажется, Бено говорил, что весной... — Ты проектировал машины для войны с собственным народом и не знал об этом? — Не знал. Речь шла о переделе влияния на торговом пути между озерами. Там в Иггдрисе несколько серьезных крепостей вдоль волока. Еще я по другому договору, как раз дополнительному, за который мне выделили в том числе тебя, сделал две схемы временной фортификации для Грюнланда. Ромалийцы помогают тамошнему королю в борьбе со слишком своенравными князьями. В подробности я не вдавался, это их внутренние дела. — Угу, — кивнула Дарина и опустила подбородок на колени. От рубашки несло мужским потом. Аурванг мягко тронул ее волосы. — Он тебя сильно бил? — Нет. Больно, но терпимо. В борделе бывало хуже. И в пути, когда нас, рабов, перегоняли сюда. Мою соседку засекли до смерти. — Ясно. Дарина, надеюсь, ты понимаешь, что нам обоим здесь делать нечего, — Аурванг развернул ее к себе за плечи. — Причем я должен бежать завтра. В крайнем случае послезавтра, чтобы ему не достались хотя бы чертежи требушетов. Ты это понимаешь? — Понимаю, — сказала Дарина и горько усмехнулась. — Только вот ворота замка запираются магически. И Габриэль их перед нами не распахнет. А других путей... — Нет. Я знаю. Даже река забрана решетками. Но ворота замка ведь иногда открываются. Так? И завтра должны прибыть новые гости... В замке Габриэля, на следующий день Сегодня Аурванг впервые в жизни по-настоящему радовался своей деревенской привычке вставать ни свет ни заря. В замке Габриэля все давно не удивлялись тому, что чокнутый гном не греет бока в постели до полудня, а с первыми лучами идет гулять в сад или же выгуливать своего солового мерина в полях. Поэтому ранним утром, когда неба едва начало светлеть, его с Сигурдом самым естественным образом выпустили за ворота. — Давай, старик, только не подведи, — сказал он в пушистое чуткое ухо. Сигурд глянул на него хитрым глазом, мол, я не я и телега не моя. И нечего тебе волноваться, хозяин. Меж тем волноваться было о чем. Двенадцать лет верой и правдой послужил ему конь, а поступил на службу он отнюдь не жеребенком. В преданности его Аурванг не сомневался. В отличие от здоровья. Ну, что делать! Надежный, хоть и старый Сигурд казался ему куда более верным выбором, чем лошади Габриэля. А потом... Бросать ли товарища в лапах этого изувера? «Безнадежный ты романтик, брат», — говаривал в таких случаях Аустри. Впрочем, Аурванг неизменно отвечал ему: «Весь в тебя». Сначала Сигурд мирно выискивал возле замковых стен остатки травы, в то время как Аурванг применял ряд своих инженерных навыков на практике. Через час он запрыгнул в седло, и они со стариком порысили разбираться с несколько иными инженерными навыками. Еще до завтрака Сигурд жевал сено в конюшне, а его хозяин показывал самым ранним гостям замка, как умеет метать топоры. К полудню, невзирая на прохладу, в саду собралась вполне свежая и готовая продолжать давешнее веселье толпа. Только вот второго горбуна для четвертования не было. Интересно, кто из прелестных дам и галантных мужчин сожалел об этом? Габриэль, как и предполагалось, решил прихвастнуть своим новым скакуном и демонстрировал верхом чудеса эльфийской ловкости. Как, опять же, предполагалось, женщины упросили вывести еще несколько лошадей, дабы порадовать своих мужчин собственной грацией. Дарина порхала среди гостей, одетая в теплое, достаточно удобное платье. Увы, чтобы не возбудить у Габриэля подозрений, ей пришлось выбрать слишком пышный для их целей наряд. Впрочем, как прикинул Аурванг, его можно будет потом дорого продать. Вскоре еще двое мужчин вывели своих собственных коней, и Аурванг смог под благовидным предлогом взять Сигурда. Поймал короткий выразительный взгляд Дарины, которая указывала на подходящую ей лошадь. Бабочка. Живая, не слишком высокая гнедая кобыла, накануне тащившая руку горбуна. Итак, по саду разносились звуки флейт и арфы, эльфы и люди чесали языками, пели, пили, гладили коней, трое оставались в седлах, слуги везли на тележке диких размеров пирог, усыпанный цветами... От ворот послышался шум. Габриэль, державший своего жеребца за уздечку, воскликнул: — Ба, да это же наша волшебная прелестница! Как вовремя! Медленно, страшно медленно открылись ворота, за ними поползла вверх решетка. Во двор вкатилась карета, и Габриэль оставил приятелю коня, чтобы налить вина для прибывшей особы. Кто-то вскрикнул. Бабочка вихрем пронеслась к воротам, Сигурд ровно, мощно летел за ней, огибая брошенные Дариной «вороньи ноги». Аурванг тоже швырнул за спину несколько «вороньих ног», а, нырнув под своды ворот, сшиб рычаг решетки. Чтобы потом надежно заклинить подъемный механизм, не позволявший поднять ее обратно. По крайней мере, в ближайшие полчаса. Он поравнялся с Дариной, указывая, как обогнуть расставленные им для погони ловушки. Сигурд споткнулся дважды, но не упал, исправно, хотя и с усилием, уносил его и чертежи требушетов прочь от поганого замка. Проскакав, петляя, по лесу, они перешли на рысь. Погони Аурванг не услышал, но расслабляться было рано. В Ромалии, на воле Бабочка, уставшая, но, кажется, вполне целая, шагала рядом с Дариной и то и дело терлась носом об ее плечо. Чудной мохнатый конь Аурванга тяжело ступал и выглядел совершенно измученным. — Может быть, остановимся? — робко предложила Дарина. — Мы наверняка оторвались от погони. — Да, наверняка, — ответил Аурванг будто сквозь зубы. — Но привал делать нельзя, Сигурду необходимо пошагать еще немного. — Он... с ним все будет хорошо? — Надеюсь. Он из выносливой породы. Просто... староват для таких подвигов. Так они и брели по голому лесу. Порывы ветра бросали им под ноги листья, развевали черную гриву Бабочки и светлую гриву Сигурда. Кажется, Дарину бил озноб, в боку нещадно кололо. Руки, оставленные в спешке без перчаток, полыхали огнем. И как Аурванг управлялся одной рукой? Они шли, шли, шли. Чтобы сделать привал там, где захотят. Тогда, когда это будет хорошо для понурого солового коня.