Дети ветра

В лесах Грюнланда Впервые за многие дни Кахал и Горан остались вдвоем. Впрочем, не только они. Лагерь отдыхал перед большим переходом — до йотунштадтского тракта и Циммервальда, но кое-кому надо было еще побеседовать в тишине и относительном покое. — Горан, да нету смысла идти дальше с райндорфцами! Даже Янек говорит, что дорога до столицы безопасна. Перспективнее крутиться среди тех, кто пойдет на войну, думать, что делать... — Значит, Ханна с мальцом останутся без нашего пригляда? — А что Ханна? У нее муж есть. — Хорошо ты устроился, — Горан презрительно скривил рот. — Убил Йеля, а дальше девчонка пущай сама? — Конечно, тогда из Райндорфа бежал я один, а не с тобой! — огрызнулся Кахал. А ведь прав Горан, прав... Лишь на краткий миг он помогает людям, никого не оберегая надолго. Действительно, удобно устроился. Любимая рука больно стиснула его плечо. — Дурак ты... Не понимаешь? А перемирие с Рашидом? До тех пор, пока мы помогаем райндорфцам. Кусты деликатно хрустнули. — Прошу прощения за то, что я невольно подслушал часть вашей беседы, — Рашид склонил голову над сложенными ладонями, а потом присел на землю там, где позволял оберег. — Я полагаю, любезный мой Горан, что в наших обстоятельствах в ближайшие недели перемирие отменять неуместно. Мое возмездие, безусловно, кое-что значит, но все же чуточку меньше, чем жизни несчастных оболваненных крестьян. Да, я подтверждаю гипотезу Янека. Кроме обычных рекрутов на войну отправляются, во-первых, жители разоренных деревень, а во-вторых, крестьяне, которым пообещали волю. С их владельцами, как, опять же, предполагал наш проницательный Янек, договорились. Вольные крестьяне будут работать в шахтах, которые получат их хозяева, до тех пор, пока не выкупят себя. Горан удивленно посмотрел сначала на Рашида, потом на любовника. Спросил: — А какая в том выгода князьям да баронам? Крестьян понимаю, на барщине выкуп вовек не собрать, а тут хоть какой-то призрачный шанс, не себе — так детям. Ответил Кахал: — А какая выгода была в Смерете, что ее сделали слободой? Горы — край неизведанный, работа в шахте — труд новый, непонятный. Может быть, там аристократии нужны работники заведомо старательные да смирные? Чтобы не возражали против дрянных условий труда и чтобы пахали как следует в надежде напахать на выкуп, — он повернулся к Рашиду. — Ты хотел рассказать что-то еще? — Добавлю подробностей, небесполезных для нас. Крестьяне идут в Волчьи Клыки по благословению или же под командованием своих владельцев. Некоторые рыцари и сами преисполнены высоких чувств, другие же нехотя держат лицо или откровенно желают пограбить север. Кахал фыркнул, припоминая схожие настроения в Лимерии: — Или же пограбить с высокими чувствами. Рашид, а ты случайно не разузнал, где собираются те, что по благословению? Их должен кто-то организовать, мало-мальски объяснить, как алебарда колет, а как — рубит. — Разузнал — и притом совершенно случайно. Они проговорили с полчаса. Потом Рашид откланялся и клятвенно заверил, что больше сегодня подслушивать не будет. Кахал повалил Горана в траву и, не теряя времени попусту, сунул руку ему в штаны. — Чего лежишь бревном? Рашиду можно верить, он нас не услышит. Горан отвернулся. Лицо его стало совсем каменным, красивый суровый профиль завораживал... Заворожил бы, если бы не причина. Лес над ними шелестел шумно, сочно, почти по-летнему. Где-то совсем рядом запел соловей. Кахал не тревожил молчание любовника, понимая, что бесполезно. Наконец, Горан вымолвил, тяжело, через силу: — Я не смогу его убить. — Ну, нам еще Лада объясняла, что с этим будут проблемы. — Не то. Я не смогу поднять на него руку. По крайней мере, сейчас. Когда он придет за тобой... не знаю, что сделаю. Но раньше — нет. Кахал взял в ладони лицо любовника, повернул так, чтобы смотреть в измученные серые глаза. Улыбнулся ему. — Да, солнце, ты не ударишь в спину нашего товарища. Да, в этом мало рационального. И что? Тем временем Аурванг не хотел начинать свой собственный непростой разговор. О том, что делать, когда они доберутся до Циммервальда, беседовали вскользь. Мол, хорошо бы, надо бы, а вроде бы, а вдруг... Пожалуй, у них девятерых или даже, если повезет с Рашидом, десятерых было некое подобие общего плана. Слишком общего. И вот со дня на день придется перейти к конкретике. Аурванг с нетерпением ждал этой возможности окунуться в родную стихию — и в то же время откладывал и откладывал неизбежные разговоры. С Дариной и с братом. У обоих по сути не было выбора. Одинокие, без семьи, каждый со своим горем, в чужой, неприветливой стране, они полностью зависели от него. И если Дарина после зимовки в предгорье Черных Холмов, после путешествия по Грюнланду и героического отступления из Райндорфа приобрела очевидную силу, то Аустри... Аустри оказался по-настоящему беспомощным. В этом лагере беда задела каждого. Но погорельцев поддерживала родная земля, а Дагмару, вдобавок, ее дело обереги и забота о будущем ребенке. Аустри был здесь представителем враждебного племени и не мог ничего возразить на злые слова о гномах. Он потерял Сосенки, которые прежде никогда не покидал, и потерял доверие к собственному народу. Он потерял родных, друзей, свою работу... Конечно, в лагере он баклуши не бил, и его золотые руки оценили даже самые яростные ненавистники «сраных карлов». Но что с того? Он совершенно не представлял, как теперь жить, куда идти. Ну разве что за ним, за Аурвангом. — Дык чего? Ты ж у нас военный, тебе видней. За тобой и потопаю, — весело ответил Аустри на прямой вопрос о дальнейших планах. Потом улыбка его стала кривой, неловкой. — Эх... Дожил я до седых волос и вот свалился на шею младшему брату. Уж прости, а? — Перестань, — выцедил Аурванг сквозь зубы и отвернулся. Он не хотел обижать брата жалостью, но могучий кузнец с обильной проседью в смоляных волосах выглядел именно что жалко. — Ну вот она я! — Дарина присела на землю между братьями и с довольным видом устроила кудрявую голову на коленях любовника. — Пока Ладе мозги вправляла — чуть у самой ум за разум не зашел. Так чего ты звал, Аурванг? — Полагаю, ты догадываешься. Куда мы дальше? Искать безопасное место, провожать последних погорельцев, что-то делать среди тех, кто собирается на войну? — Да вроде бы все за последнее... — А ты? Дарина села, обхватила колени руками и опустила на них подбородок. Бодрый игривый тон сменил задумчивый шепот: — Что я, Аурванг? Мы уже на войне, и мне очень, очень страшно. Год назад я бежала бы прочь отсюда и как можно дальше. А сейчас не хочу. У нас много чего произошло за этот год: казнь горбуна, мертвые деревни, мерзкие свары в лагере... А еще мы с Дагмарой не дали нежити пообедать нашими. Тогда я тоже боялась. Но... Не могу объяснить яснее, но ты пойми. Хорошо? — Хорошо. Кажется, сравнивая любовницу и брата, он погорячился. Решение Дарины меньше всего походило на зависимость. Аустри и впрямь свалился ему на шею. Аурванг хотел бы сказать им обоим, как он их любит, но по старой привычке промолчал. На сухой иве Ладе думалось хорошо. Она вообще любила сухие или же погибающие деревья. Была в них печальная, но притягательная магия: они умирали, пропуская солнце к молодым росточкам, питая насекомых, превращаясь в строительный материал для гнезд или в костер для продрогшего путника. Эта ива, удобная, широкая, ветвистая, лежала достаточно далеко от лагеря, чтобы даже слух нежити не улавливал сонных разговоров, сопения и храпа. Человеческие звуки отвлекали, манили. Мешали принять верное решение. «Это неправильно», — слабо возражала она всего четверть часа назад. «Забудь о правильности! Чувствуй! Ты же чувствуешь!» — яростно сверкая своими невероятными глазищами, шепотом кричала Дарина. Так на Ладу еще не кричали. Ни при жизни, ни потом, когда она притворялась живой, ни тем более когда ее спасители узнали, кого же их угораздило выручить. Конечно, Йон тогда повысил на нее голос, но то был справедливый гнев. Дарина не злилась на нее. Она просто... Что? Лада не понимала. Не находила в своем опыте подобных отношений. Другие отношения, однако, ее не озадачивали, а пугали. Когда-то в прошлой жизни она восхищалась бескорыстной любовью Йона-жреца, а теперь трепетала перед сумасшедшей любовью Йона-грешника. Свои собственные чувства к нему она давно приняла. Однако эта взаимность не предполагала действительной связи. Как, что может быть между живым мужчиной и мертвой женщиной? Поэтому Лада и молчала. «Ты скажи сначала, а там по ходу разберетесь», — пожала плечами Дарина. «Зачем?» — глупо спросила Лада. «Затем. На, держи», — и маленькая ладошка протянула пустоту. «Что это?» — «Это наши с Аурвангом грабли. Вам не обязательно расшибать лбы своими собственными». Только ведь Лада хотела принять верное решение. Не обрекать Йона на себя, на противную природе связь, на душевную нежность без физической страсти, на любовь без будущего. Но сухая ива тихо шелестела безжизненными ветвями, луна серебрила водную гладь, а в лесу пел соловей, и эта простая романтическая ночь, будто сбежавшая из похожих друг на друга незатейливых историй, до слез волновала сердце. Пусть у нави нет ни сердца, ни слез. Быстро, пока не успела передумать, Лада слетела с уютного дерева и понеслась в лагерь. Йон стоял возле одного из пограничных костров и, чуть вытянув голову, что-то слушал. В Подгорном он сменил свое жреческое одеяние на штаны с рубахой, а она лишь теперь заметила, что так он выглядел еще более стройным и строгим. Огонь больше не делал его лицо отечески добрым или же вдохновенно серьезным. Игра света на впалых щеках стала чем-то более опасным и волнующим. Определенно, отказ от жречества Йону шел. Подойдет ли ему нежить? — Лада, как раз хотел тебя спросить. Поет соловей, а трещит кто? — Козодой. Знаешь? Серенький такой, страшненький. Йон рассмеялся беззвучно, и зловещий морок пропал с его щек. — Знаю. Прогуляемся до реки? — Я могу перенести тебя намного дальше. — Чтобы женщина носила мужчину на руках? Аустри не в счет, он был ранен. — Я навь. — Ты женщина. Лада хотела было повеселиться и порассуждать, кто кого должен носить на руках, Горан Кахала или наоборот, но вместо этого взяла Йона под локоть и пошла туда, куда вел он. Закатанный рукав рубахи больше не скрывал ни мышц предплечья, ни выпуклых шумных вен, ни широкого костлявого запястья... Интересно, как отреагировала бы женщина, в чьем теле живы были желания? Лада украдкой поглаживала большим пальцем мягкую кожу на сгибе локтя и слушала, как сердце Йона стучит все громче из-за этой простой ласки. У нее не было сердца. У нее не было ничего, что она могла бы дать этому молодому здоровому мужчине с чистой, будто первый снег, душой. Она, сорокалетняя навь, обязана была принять верное решение. Но почему-то погладила Йона по отрастающим волосам и сказала: — Я люблю тебя. Невинные губы грешника осторожно, с естественным страхом, коснулись ее шеи. Ведь нежить нельзя поцеловать в губы без риска потерять как минимум рассудок. В лагере Михель давно уже спал, а Дагмара все сидела рядом с ним и осторожно гладила его засаленные волосы. В прохладной еще воде старик не купался, а где взять баньку в лагере погорельцев? Костры не разгоняли совсем ночного мрака, и она почти не видела лицо Михеля, но это было ничего. Она знала его, кажется, до последней морщинки. Лицо старшего друга и на краткое время любовника, а сейчас — того, кто последней хрупкой седой ниточкой связывал ее с потерянным домом. Ханна укачивала своего ребятенка совсем рядом, но, глядя на нее, Дагмара не вспоминала маму, веселую и чуть горделивую, не слышала мягкого, как мох, смеха отца, не вдыхала всех рассветов, когда лениво наблюдала из окна просыпающийся город. Не вспоминала она и той пустой до глухого воя ночи, когда единственный раз крепко выпила с Михелем, поминая их друга, сожженного на костре. А самое большее, чем через пару дней, они расстанутся навсегда, и лопнет ниточка, драгоценная и болезненная. Но Дагмаре почему-то не было больно. Аустри прятал за шутками свое горе, а она, счастливая, смотрела в черную пропасть будущего и дико мечтала: «Вот бы прыгнуть...» Через полчаса или час она рассказала об этом Янеку. — Ты ученый, так ответь, что во мне протухло, прокисло? Я шестнадцать лет оберегала свой город — а теперь по нему не плачу. — Честно? — муж перекинул ее косу со спины на грудь и с удовольствием помял в руках. — Еще поплачешь. Да и я тоже, хотя куда меньше был привязан к своей школе, чем ты — к своим соседям, — вдруг он по-мальчишески дернул ее за косу. — А ты меня спросила. — Ну и что? — Месяц назад ты больше решала сама, как привыкла прежде, не советуясь ни с кем и не прося помощи. Дагмара поудобнее устроила голову на плече Янека, пощекотала его мстительно. Как всегда, не сработало. — А ты и доволен, что жена к тебе за советом бегает. Только у самого на душе муторно... Отчего же молчишь? — Снова честно? Потому что стыд подъедает, — Янек сцепил пальцы на ее животе. — Я не сберег две свои семьи, четверых детей. Разумный и ответственный отец схватил бы тебя в охапку и увез в столицу. Поклонился бы в ноженьки ректору, покаялся бы перед госпожой первым советником и обеспечил бы третьей жене и пятому ребенку теплое местечко. А мы куда лезем? В политику, в опасность... Но, родная. Ведь я уже бежал. Бежал из чумного города, но чума догнала моих детей и жестоко пощадила меня. Вторую семью я отправил в деревню, когда были волнения в Аккаре, но деревенский дом сгорел, быстро, глупо. Я бежал из Йотунштадта в Райндорф, чтобы встретить войну. Пожалуй, бегство само по себе не спасает. Дагмара прикрыла глаза и легко нырнула в янтарный сосуд. Ее приветливо встретили знаки, заблестели самоцветы — капельками в сосновой хвое, дохнула гарью черная пустота. Может быть, Янека и мучил немного стыд, но душа любимого оставалась цельной, ясной. — А расскажи мне про первого советника. Глядишь, и пущу слезу. По тому теплому местечку, какое рядом с ней-то. — Слезы мало. Надо бы тазик найти, под целый поток. В столице Грюнланда Йотунштадте Королевский дворец в Йотунштадте, еще полсотни лет назад бывший замком, в предрассветные часы проявлял в полной мере свою военную красоту. Король, его семья и почти все приближенные безмятежно почивали, даже прислуга по большей части спала, да и стражники порой позволяли себе подремать вполглаза. Тишину в громаде из красного кирпича нарушал только шепот факелов и лязг железа телохранителей, которые повсюду сопровождали первого советника его величества баронессу Маргариту Айзенбургскую. Маргарита любила эти ранние часы. Гулкие мрачные коридоры, где холод царил и летом, настраивали ее на рабочий лад. Со стен в залах на нее смотрели безглазые черепа оленей, искусственные глаза хищных птиц, волков и трех ирбисов. Рассказывали, будто во дворце эльфийского короля Ромалии пели чижи и благоухали розы, а стены в тронном зале короля людей покрывали прелестные шелка. Чушь. Вся эта роскошь провоцировала мягкотелость и лень, а Маргарита по-настоящему любила работать. Она, дочь придворного кондитера, привыкла к труду с детства. Разумеется, сначала ее приучали помогать отцу, чтобы спустя пятнадцать или двадцать лет уже она властвовала над пирогами, наливками и запеченным фруктами для королевского стола. Но так вышло, что вскоре Маргариту заинтересовала совершенно другая власть. Рядом, а лучше над тем, кто занимал йотунштадтский трон. Из цельного куска мореного дуба, с двумя перекрещенными над спинкой мечами, без намека на роспись, тонкие ткани и прочие глупости. Когда ее сверстницы щебетали о нарядах для первого бала, а девчонки попроще воровали на кухне миндальное молоко и строили глазки стражникам, она читала при свече до глубокой ночи. В беседе с прославленными рыцарями она не пищала об их подвигах, а дотошно выспрашивала подробности военных операций. Если она и ложилась к кому-то в постель, то не из-за побрякушек или романтических чувств, а ради информации. Конечно же, ради стоящей информации. Первому королю новой династии нужен был надежный советник. Не тот, который готов затеять очередную свару, чтобы расширить собственные владения. Не тот, который мог броситься сломя голову в очередную авантюру, чтобы покрыть свое имя славой. Не тот, чьи предки давно отирались у трона, варились десятилетиями в змеином котле политики, а потому его связывали по рукам и ногам старые связи, клятвы и обещания. Королю нужен был советник честный, ни в чем, кроме блага государства, не заинтересованный, свободный от страстей вроде пьянства, турниров и женщин, умный и трудолюбивый. Король получил такого советника, а Маргарита получила от него титул, небольшой участок земли, довольно скромный кабинет и бриллиант в золотой оправе. Единственное украшение, которое она когда-либо носила. В благодарность, а также по призванию она продолжала усердно работать и была единственной, кто в эти предрассветные часы шел в кабинет, а не пускал на подушку слюни. Возле дверей своего кабинета баронесса, пережившая пять покушений, оставила двух телохранителей. Остальных она отпустила перекусить и отдохнуть перед утренней тренировкой. Сама Маргарита завтракала уже после восхода солнца. С тем прекрасным чувством, что она уже успела кое-что сделать. На ореховой столешнице ее ждали документы Йотунштадтского университета, а на подоконнике лежал начатый накануне сборник трудов Карла Трирского. Безумного философа, отшельника и якобы прорицателя, который жил еще до ее рождения. Что ж, с него и начнет. Встреча с ректором назначена на полдень, она все успеет. Маргарита распахнула ставни, впуская в кабинет первые лучи и заодно утреннюю прохладу, плотнее закуталась в накидку из чернобурки и открыла заложенную страницу. «Скромность — это средство, сковывающее каждый мой шаг вперёд... она — предохранительное средство против истины»*. Однако! Если амбициозные учителя или, того хуже, студенты, воспримут эти слова всерьез, то как они будут внимать на проповедях о скромности? Дальше, дальше... «Легко быть святым, когда не хочешь быть человечным»** — великолепное в своем лицемерии высказывание. Говорят, святым как раз безумный Карл никогда не был, презрел жреческий обет и стал отцом, кажется, десятерых детей. К счастью, почти все они умерли в детстве. А уж в юности он любил прикладываться к кружке и буянить в трактирах. И свои далекие от святости поступки он объявлял человечностью? «Эти люди сомневаются в человечестве вообще и канонизируют отдельных людей... Мы знаем, что отдельный человек слаб, но мы знаем также, что целое — это сила»*** — первое предложение никуда не годится, а вот второе банально, зато недурно. Если отделить от автора и вырвать из контекста, то подобными словами вполне можно воодушевлять добровольцев, которые пойдут в Волчьи Клыки. Или не стоит? Еще возомнят себя действительно силой. Нет, необходимо добавить что-нибудь про отеческое руководство военачальников и жрецов. До завтрака Маргарита изучала тексты безумного философа, которые почему-то еще не объявили вне закона, а после она посвятила все свое внимание нуждам Йотунштадтского университета. К полудню в документах появилось множество подчеркиваний и пометок. Ректор явился на звон колокольчика, отвесил учтивый поклон, присел после разрешения и осторожно, будто из любопытство, осмотрелся. Баронесса впервые принимала его в этом кабинете, однако уже наблюдала подобные погрустневшие лица. Ходили слухи, что первый советник короля вовсе не берет взяток. Конечно, в это мало кто верил, даже не раз видевшие Маргариту исключительно в черных платьях и с чернобуркой либо, по праздникам, с соболем на плечах. Когда люди попадали в ее кабинет, они пристально изучали его, желая понять: на что клюнет его хозяйка? Дорогая мебель из ореха и весьма ценные книги на полках давали понять, что Маргарита отнюдь не была бессребреником. Однако очередной ореховый стул плохо подходил для взятки, а дарить книги человеку, связанному с цензурой, разумные люди считали опасным для здоровья. — Вам нравится, господин Клаус? — она изобразила вежливую улыбку. — Признаю, книги — моя слабость с детства. — Только женщина с такой потрясающей эрудицией могла стать правой рукой нашего государя, — подобострастно улыбнулся в ответ ректор. — Благодарю. Однако к делу! Признаться, расходы вверенного вам заведения меня несколько удивили. Вы позволите? Ректор с готовностью закивал и весь подался вперед, слегка побелев от страха. Все знали, что первый советник короля никогда не нашептывала его величеству, кого миловать, а кого казнить. Даже тех, кто покушался на ее жизнь, она полностью вверила суду. Тем более она никого тайно не душила и не травила. Похоже, именно поэтому ее и боялись. Собственно, Маргарита не возражала. У нее было достаточно власти, чтобы при желании не лишать должности ректора, а просто прикрыть весь университет. А университет было за что прикрывать. Сотрудничество со жрецами во благо страны и во имя Милосердного Пламени, безусловно, заслуживало похвал. Но чрезмерные расходы на низшие курсы в то время, когда страну терзают мятежные князья, а с севера нападают гномы, баронесса считала совершенно недопустимыми. — Давайте рассуждать логически, господин Клаус. Если вы обучаете будущих личных врачей верховного командования, то заказ новейшего оборудования для лабораторий более чем оправдан. Наша армия не может лишиться лучших кадров из-за нелепых случайностей. Но низшему медицинскому персоналу достаточно знать, как делать перевязки. Поймите, как бы жестоко это ни звучало, но крестьяне в армии — расходный материал. И мы не вправе тратить деньги на то, чтобы врач сегодня лечил солдата, которого послезавтра все равно убьют. Простой и ясный рационализм. Уходящему в мир иной солдату нужны не врачи, а врачеватели душ, дабы озарить светом его последние минуты. Строго в соответствии с рациональными принципами эффективности Маргарита предложила не закупать массово труды богословов из Ромалии, Лимерии и Саори, а также свитки эльфийских магов. Преподавателям достаточно было двух-трех экземпляров, чтобы познакомиться с их идеями, а запросы студентов полностью покрывались лекциями служителей ордена Милосердного Пламени. Хватало мелких замечаний и по другим отраслям знаний. Но больше всего первого советника изумило расточительство в хозяйственной части. — Господин Клаус, помилуйте, какие поощрительные стипендии для неимущих студентов? Родители учеников из лучших семей нашей страны не скупятся на образование своих детей. Почему мы должны поддерживать прижимистых и ленивых? Если у студента нет средств к существованию, он обязан зарабатывать их. Пусть дает частные уроки, нанимается подмастерьем, пусть трудится. Превыше всего в этой жизни ценно то, что заработано усердием и прилежанием. Мы обязаны воспитывать в юношах самые высокие моральные качества и принципы, а не поощрять безделье. Вы согласны со мной? — Безусловно, согласен, баронесса, — залепетал ректор. — Благодарю за то, что со всей мудростью указали мне на эти досадные ошибки. К сожалению, бывший советник по образованию господин Янек слишком потворствовал подобному... — А вот эта статья расходов — тоже идея господина Янека? — спросила Маргарита, указывая пером на подчеркнутую строчку. — Бесплатная кружка молока по утрам для студентов низших курсов. Подумать только, как иные люди легкомысленно разбазаривают казну его величества и совершенно не пекутся о благе Грюнланда! Очень прошу вас, мой дорогой, уберите вы это вопиющее безобразие. После того, как ректор, кланяясь и постепенно розовея, покинул ее кабинет, Маргарита прошла к окну и потянулась, разминая уставшую спину. Отдохнуть ли в саду — или почитать свежие донесения с мест? Пожалуй, все же второе. Она позвонила в колокольчик, велела принести разбавленного вина и хлеба и взяла в руки разношерстную стопку листов. И чем дальше она изучала донесения, тем больше убеждалась в том, что идея провокаций была прекрасна. Вначале королю показалось, что канитель с провокаторами, оплата десятка наемников-гномов и гномьих арбалетов, а также гибель деревень — это слишком хлопотное и затратное дело. Но Маргарита напомнила его величеству несколько фактов. Во-первых, последняя война с пиктами была совсем недавно, и не все рыцари жаждали оставлять новые наделы, а также вновь собирать боевые отряды. Во-вторых, некоторые князья все еще сопротивлялись объединению страны и порой игнорировали королевские указы. В-третьих, четверть века правления — слишком короткий срок для молодой династии, и еще не ушли в лучший мир те, кто знал прежнего короля. «Провокации, ваше величество, помогут решить все три проблемы. Во-первых, нападения гномов не на границе, а внутри нашей страны разозлят всех рыцарей, включая самых ленивых. Это же будет настоящий позор, если Грюнланд, защитивший свои границы от пиктов, не тронет куда более коварных, жестоких и агрессивных гномов. Но гнев охватит не только рыцарей. Пострадавшие крестьяне пойдут на войну добровольно, не будут сопротивляться набору в рекруты и не огорчат нас пустяковыми, но неприятными бунтами. Во-вторых, даже самые непокорные вам князья покорятся собственной чести. В-третьих, очередная маленькая победоносная война прекрасно укрепит вас на троне. Столь долгосрочный вклад в силу вашей династии, а также богатые гномьи шахты покроют все расходы на провокации. И, наконец, борьба с нечестивыми гномами ведется в интересах нашей веры, это битва между добром и злом. Разве стоит скупиться, когда мы говорим о столь возвышенных целях?» Теперь донесения с мест полностью подтверждали ее гипотезу. Как знать, так и простолюдины — с некоторой помощью проповедников — воспринимали грядущую войну в нужном ключе. Маргарита сняла с шеи бриллиант, покрутила его в руках и улыбнулась. Конечно, безделка была вещью приятной. Однако она владела сейчас кое-чем куда более сверкающим и великолепным. Наградой за все свои труды. В лесах Грюнланда Рано утром, когда в лагере еще только начинали продирать глаза, они вдесятером собрались вокруг разведенного в стороне костра. Аустри отогнал женщин от котелка и колдовал над какой-то особенной сосенской кашей по рецепту «голь на выдумки хитра». Дагмара не возражала. Она удобно разлеглась на коленях у Янека и барским тоном напоминала Аустри, каких трав не следует есть беременной. Дарина и Лада под руку кузнецу не лезли. Аурванг и Горан тоже бездельничали без зазрения совести, а вот Йон все же немного переживал. Рашид изводил всех красочными рассказами о специях Саори. Кахал и Янек, жившие в этой стране, ехидно поддакивали. Свои дальнейшие планы они уже обсудили и теперь чесали языками на случай, если к ним слишком близко подойдут любопытные уши. Когда каша почти была готова, к ним явился жрец Райндорфа. То суровый и задумчивый, то печальный и опустошенный, теперь он улыбался им, но оттого выглядел весьма жалко. — Доброго вам утра, — жрец поклонился ниже положенного и присел к костру только тогда, когда его приветливо позвала Дагмара. — Вы помогли нам, когда на Райндорф напали, вы помогали нам и в пути. Не сочтите за грубость, но у меня к вам есть еще одна просьба. Бежали мы в панике, почти ничего с собой не брали... Да что брать мне, смиренному служителю ордена? Однако есть у меня пара вещиц, подарки от сердечных людей, — и он, опасливо поглядывая по сторонам, достал из кошелька на поясе золотое кольцо с мелкими, но чистыми рубинами, и золотой же знак пламени. — Примите, в обмен на ваши добрые дела, как прошлые, так и грядущие... Полагаю, добрым делом будет не рассказывать обо мне лишнего моим братьям по ордену. К чему отвлекать их по пустякам, когда нас ждет война. Янек и Дагмара переглянулись. Прежде всего эти слова относились к ним, потому что остальная компания сама была в положении весьма сомнительном. Янек ответил за двоих: — Добрые дела на золото менять? Нет, преподобный, боюсь, это не так просто... среди людей. «Предположи теперь человека как человека и его отношение к миру как человеческое отношение: в таком случае ты сможешь любовь обменивать только на любовь, доверие только на доверие»****. А доброе дело на доброе дело, верно? Простите, университетская привычка говорить цитатами. Это из трудов сумасшедшего философа Карла Трирского, который, говорят, был провидцем. В бытность мою послом в Аккаре и советником по образованию в Йотунштадте я не понимал этой полумистической формулы. Но теперь, кажется, начинаю понимать. Не сердись. Мы с Дагмарой не возьмем твои подарки, мы и без них тебя не выдадим. Жрец растерянно посмотрел на столичную диковинку Янека, который с первых дней пребывания в Райндорфе ставил его в тупик. Потом на свои драгоценности. Снова на Янека. А потом он вздрогнул, услышав насмешливый голос Кахала: — Ну, я, в отличие от Янека, парень простой и трудов этого Карла не читал. Так что... благодарствую, твое преподобие! — и он быстро цапнул золото с ладони жреца. — Крепких тебе нервов по нашим неспокойным временам, железного здоровья и долгих лет жизни. А долгую жизнь нам обеспечивает самое надежное золото — молчание, верно? — Кахал просиял, демонстрируя клыки, и похлопал враз погрустневшего служителя ордена по плечу.