Дети ветра

В лесах Грюнланда, в лагере солдат-добровольцев Солнышко еще не закатилось толком в небо, когда в их суматошный лагерь приехал нежданный гость. Он был человеком странным. Не сказать, что за свои тридцать семь годков Богдан повидал дюже много разного люду, а и не мало. Плотницкое ремесло к тому обязывало, да руки откуда надо росли. Работал он не только в родной деревне, но и в городе, и даже в барском замке. Всяких встречал. Нежданного гостя будто бы из разных кусков дерева сколотили: то на деревенский сруб, это на княжескую залу. Одежа на нем была добрая, но простецкая. Ладони да речи были у него господские, гладкие, а говорил он с ними, с мужичьем, запросто. Как одним боком поглядеть — так вроде свой. Понимает, какая нужда у крестьянина, какие у него страхи да горести. А как другим боком поворотить — и вовсе чужой. Ведь не тебе же, мил-друг, за кусок хлеба печалиться. Зачем же ты к нам приперся? Богдан покрутил маленько эту мысль и спросил, едва гость умолк, чтобы хлебнуть воды из фляги: — А тебе что за выгода? Ага. Замолчал, говорун, задумался. Кое-кто из мужиков, ясно, тут же начал ухмыляться, а другие ждали. Богдан тоже не возражал подождать. Коли гость не трепло пустое, а человек серьезный, так и подумать не грех. Вон, как он, Богдан, думал, прежде чем податься в Клыки. Он медленно, водя пальцем и шевеля губами, проверяет бумаги, что справил вербовщик. Как же назвал-то их... Во, копии. Одну с собой возьмет, а вторую дома припрячет. На случай, если его убьют. Ну что, вроде все верно. За такие-то и такие-то заслуги полагается ему и его семье воля. Шагай на поселение в Клыки, работай на шахту, какую получит себе его нынешний князь, а как выплатишь хозяину свою цену, так работай в других шахтах. Только ему, Богдану, придется снаружи работать. В какую шахту он пролезет со своим ростом? И хорошо. Коли выживет, зачнет в поселении новом плотничать, а доча станет хозяйство вести да шить-вышивать и прочее. А покуда он будет рубиться с гномами, за дочей посмотрит родня. Так-то пригляд ей не шибко нужен. Зосю он воспитал на совесть, глупости в голову ей не придут, по дому сама управится. А посмотреть надо, чтобы самые наглые парни ей худого не сделали. Да, вроде складно выйдет. Потерпеть маленько, повоевать, а там и воля. Не ему, так хоть доче. Складно — а на душе кошки скребутся. Хорошо ли свое счастье строить на чужой крови? Сказывали, будто гномы нападали на деревни, били стариков, насильничали девчонок, отбирали скотину... Сказывали. Люди много чего сказывают, но не всякое слово — правда. Вон, в соседней деревне девку спалили, болтали, мол, ведьма, дите сына старосты сглазила. Потом шушукались, что дите незаконное сам староста и придушил, а девку оболгали. Шепотом, с оглядкой говорили. Как разобрать: где правда, где кривда? А все одно — зря живого человека в костер кинули. Не по-божески. Так как же быть с гномами? Богдан поднимает глаза от бумаги и смотрит на Зосю, которая, шмыгая носом, штопает ему одежу в дорогу. Доча про войну не знает, он сказал ей, мол, работа в дальнем краю большая. Не знает, а все одно кручинится. Ну вот как не добыть ей волю? А теперь по словам странного гостя выходило, что про гномов-то — брехня. Королю да господам гномские шахты надобны, а им, крестьянам, за то костьми ложись. Так ли? Где правда, где кривда? Может, и впрямь нечего подметки портить да в чужом краю волю добывать? Может, у себя надо кой-чего у барина потребовать? Всех крестьян князь, конечно, не отпустит. А ну как он, Богдан, себе чего выгадает? Или после бунта послабление будет? О-хо-хо... Богдан вспомнил честные дочкины глаза и крепко почесал голову. А гостюшка диковинный тем временем рот открыл. Видать, надумал сказать, какая у него выгода. — У меня две выгоды. Во-первых, я хочу, чтобы совесть моя была спокойна. Я как ученый всегда искал и добивался правды. А правда на этой войне в том, что ценой ваших жизней король и его окружение желают захватить богатые гномьи шахты. Они хотят стать еще богаче. Всё. Байки про месть, веру и защиту границ нужны только для того, чтобы обмануть вас. Так вот, моя совесть ученого требует донести до вас правду. — Хороша выгода, — хмыкнул Богдан. Уселся напротив гостя, глянул как следует. — А вторая? — Вторая... — гость вновь замолчал. Изменился лицом, будто бы загрустил малость. Кто-то из своих заметил: — Опаньки, баба какая-то. На поляну, мягко раздвигая ветки, вышла женщина. Да нет, не шла она — плыла рыжим огарем по зеленой воде, и легкая, как всякая птица, и большая. Рыжие расплетенные косы манили к себе, что крылья: приходи, обогрею. Живот ее обещал расти и расти, а улыбалась она... То ли девчонка-хохотушка, то ли сила, с какой запросто не сладишь. Богдан помнил такую улыбку. Опять посмотрел на гостя, по-новому, с жалостью. Ну куда ты, дурак, лезешь? В башке седина, а ума ни капли? Вот же, радость твоя рыжая, дитятко твое под сердцем носит. Гость ровно почуял что. Подмигнул своей любушке и сказал им, мужикам: — Вторая моя выгода перед вами. Моя жена и мой будущий ребенок. Я уже был женат, и у меня были дети. Я потерял их, но то была моя личная беда. А моя жена — одна из вас. Как и тот, кто у нас родится. Мне не все равно, что будет с вами, с крестьянами, городскими ремесленниками, всеми трудягами этой земли. Я хочу, чтобы мой сын или моя дочь родились и жили в мире, который станет хоть чуточку лучше. Где он или она будут людьми, а не рабочей скотиной и не мясом на войне. Скорее всего, у меня ничего не выйдет. Но я хочу хотя бы попытаться. Все, кто слушал, загудели, каждый о своем. Кому все это глупостью показалось, кому баба простоволосая глаза мозолила, кто про гномов не поверил... На последнее, впрочем, гость отозвался. На поляну верхом выехал не абы кто, а самый что ни наесть всамделишный гном. Не дурак, что на лошади. В случае чего — деру дать сможет. Только мужики так оторопели, что позабыли сердиться. А Богдану любопытно было. Прежде он пиктов встречал, а вот гномов — не доводилось. Но с гномом ли, с красавицей рыжей, а все едино: гостюшке многие не шибко верили. Ну, он еще поговорил и стал прощаться. Богдан шагнул к нему. — Бывай, добрый человек. Легких родов твоей жене... Как там тебя зовут? — Янек из Штайна. — Что ж, и тебе не хворать, Янек. Помолись что ли за Богдана из Дебрянки. В лесах Грюнланда, на дороге Мурка в третий раз гладко прошла галопом от поворота дороги, перепрыгнув оба препятствия. Собственно, Кахал в своей лошади не сомневался, но на всякий случай показал ей маршрут. Мало ли... — Где ты ее добыл? — спросил Рашид, откровенно любуясь Муркой, пока та пробовала губами его пояс. — Да ты дипломат! — рассмеялся Кахал. — Украл я ее. В предгорьях на востоке Саори, уже заезженной трехлеткой. Ну? Рашид приложил ухо к земле. — Скоро явятся, посему я временно исчезаю, — и он занял свое место в зарослях калины, откуда хорошо просматривал дорогу и мог подать сигнал Кахалу, который ждал за поворотом. Отряд Вильгельма Одноглазого приближался шагом, и это было прекрасно. В отряде, судя по жестам Рашида, насчитывалось около десятка человек. А вот это уже... ну, могло быть и больше. Кахал изобразил совершенно измученный вид и рысью выехал навстречу рыцарям. — Господа... Господин Вильгельм? — спросил он, старательно задыхаясь. — Он самый. С кем имею честь? — Ричард О'Фола, к вашим услугам. Простите, я сразу к делу. Третьего дня меня угостили ужином господа, — он назвал имена своих давешних нетрезвых собеседников, — а вчера им принесли весточку. В одном из крестьянских отрядов произошло... недоразумение. Господа очень рассчитывают на вашу поддержку... Дальше Кахал врал с запинками и кашлем о том, куда Вильгельму следует поехать, если он хочет помочь своим знакомцам. Собственно, они с Рашидом решили, что если можно обойтись без крови, то лучше отправить рыцарей по ложному следу, а там пущай они ломают головы, какого беса это было. Янеку хватит и трех-четырех часов задержки. Все шло гладко. Кахал даже вызвался любезно проводить отряд и помочь в добром деле. Вильгельм любезно заметил, что его собеседник явно болен. Кахал посетовал на хворь, доставшуюся по наследству, но любезно сказал, что это пустяк. Вильгельм столь же любезно возразил, что не чувствует себя вправе покушаться на здоровье гостя из Лимерии. Кахал любезно поклонился, чуть не выпав из седла. Вдруг к Вильгельму подъехал один из его спутников и что-то прошептал ему на ухо. Серебряный блеск в его руке не предвещал ничего доброго. — В самом деле, господин О'Фола? В Лимерии принято путешествовать в сопровождении нежити? Ну так позвольте вас просветить, — Вильгельм достал из ножен меч. — У нас, в Грюнланде, это чревато неприятностями. На что был способен человек с серебряным амулетом, Кахал выяснять не стал. Ему хватало воспоминаний о том, что кольцо преподобного Франца лишило Ладу ее силы. Он метнул в рыцаря с амулетом нож. Попал в глаз, но не настолько, чтобы сука выронил серебро... Пнул Мурку в галоп, за поворотом перелетел через присыпанную листьями узкую длинную яму. Как они с Рашидом и рассчитывали, некоторые лошади застряли в ней ногами, заржали испуганно. Дальше была низкая, но весьма противная растяжка. Кахал слышал, что кто-то прыгнул вслед за ним, а кто-то все же задел веревку. С дерева с грохотом упало короткое толстое бревно. Один конь, недовольный всей этой неразберихой, попытался сбросить хозяина, но в итоге просто лишил его равновесия, и рыцарь выронил свой меч на землю. Кахалу этого хватило. Свесившись с Мурки, он увернулся от удара пикой, подхватил меч, снес противника, сшиб следующего и налетел на раненого, но все еще вполне бодрого рыцаря с амулетом. Удар — и Рашид снова был свободен. О чем тут же узнали спутники Вильгельма Одноглазого. Последний. Рашид разжал руки, и рыцарь со сломанной шеей железно грохнулся на землю. Странное чувство... они победили, Янек может разговаривать с добровольцами без помех, вероятно, убережет несколько жизней или позовет их на другую смерть, но уже за их собственные интересы. А этот молодой мужчина, не старше тридцати лет, останется здесь ржаветь под дождем... Не то. Рашид не слышал больше противников, лишь разбежавшиеся кони ржали неподалеку, и не было нужды смотреть, чтобы убедиться в этом. Но он не слышал и другого. Рашид обернулся. Среди сверкавших на солнце лат и кольчуг стеганка Кахала смотрелась каким-то нелепым пыльным мешком. Темным от крови своего владельца. Мурка стояла рядом с ним, тревожно прядая ушами. — Мурка... Мурка, иди сюда, — Рашид поманил кобылу, очень рассчитывая на то доверие, которое установилось между ними. Горячая после схватки морда ткнулась в его руку. Он еще толком не понимал, как быть с раной Кахала поперек живота, с тем, что он в обмороке, вообще со всем этим кошмаром. Но лошадь... случись что, хотя бы она должна выжить. Рашид расседлал Мурку и позвал ее за собой. Сам он вооружился флягой с водой и длинной палкой. — Умница моя, ну же, давай. Толкай своего хозяина, приводи его в чувство. Не помогло. Ни преданные губы Мурки, которые трогали неподвижное лицо, чуть прикрытое светлыми грязными волосами, ни вода, ни осторожно побеспокоить палкой... Что делать? Перенести сюда Янека? Даже невероятной гнедой кобылы не хватит, чтобы в это время защитить Кахала от дикого зверя, случайного путника или, скорее, от потери крови. И вот тут Рашид впервые за всю свою призрачную жизнь испугался. Он понял: Кахал умрет. Этот ужасный голубоглазый мальчишка, который стал ему дороже родного брата, больше не засмеется. Не опалит дерзким взглядом, не кивнет с пониманием. Никогда. Он осмотрел внимательно поле боя и выбрал самый длинный меч. Осторожно вспорол самым кончиком завязки на стеганке, а потом — воротник с оберегом. Больше ничто не отделяло Рашида от его убийцы, и он шагнул вперед. В лесах Грюнланда, близ пути солдат-погорельцев Лада отправилась на очередную встречу с Рашидом, а Йон и его друзья стали подбирать очередное место для ночлега. Как назло, в удобных местах траву почти полностью подъели кони солдат, а в стороне от тракта хлюпали болота. Чем ближе были Волчьи Клыки, тем сильнее чувствовалось дыхание севера. Даже теперь, в летнюю пору, в теплом свете закатного солнца хвойный лес, пустой и старый, давил на Йона, привыкшего к приветливой зеленой листве и богатству подлеска. Теплолюбивая Дарина согревалась, рассказывая вечерами о цветах родной степи и густых ароматах Пирана. Аурванг слушал с улыбкой, но вроде бы немного обижался за недооцененную красоту елей и сосен. Вот и теперь они с азартом сравнивали ночевки в лесу близ болота и в сухой степи. Горан, ехавший впереди, придержал Мышку и обернулся. — Тихо вы. Огонь. Осторожно, шагом они приблизились к чьей-то стоянке. Сразу поняли: тут им бояться нечего. Возле костров отдыхали, ждали ужина и чинили одежду совершенно измотанные, побитые жизнью люди. Первыми к ним вышли, конечно, Йон и Горан. Крестьяне поначалу смотрели недоверчиво, с опаской. Но Йон в последние недели поднаторел в том, чтобы располагать к себе незнакомцев очень быстро. Крестьяне успокоились, поверили ему. И, как это нередко бывает с обездоленными людьми, тут же предложили гостям разделить с ними тепло и еду. — За тепло благодарим вас от всего сердца, а едой можем и поделиться, — Йон деликатно заглянул в один из котелков. — У вас каша, поди, без мяса? Так у нас чуток сала есть, еще варенье... Горшочек с вареньем Лада умыкнула дня четыре назад со стола очередных рыцарей. Она вообще не гнушалась тянуть то, что плохо лежит. Йон повздыхал немного, но потом смирился. В конце концов, не он был главным добытчиком в их компании. А теперь то варенье здорово пригодилось. На четыре семьи — трех мужиков с женами, вдову со старыми родителями, их детей и племянников — было больно смотреть. Несчастные погорельцы, особенно ребята, заслуживали хоть капельку радости. Только вот глаза малышни не заблестели из-за того, что им пообещали вкуснятину. Одна девчушка так и вовсе не взглянула в сторону Йона. Она сидела на самом краешке бревна, сцепив руки на острых коленках, и смотрела себе под ноги. — Что с ней? — шепотом спросил Йон. — Осиротела моя племянница, — ответил самый разговорчивый из мужиков. — Всю семью карлы пожгли. Дом сгорел, сарай со скотиной... А она, значит, у нас засиделась. Свои-то у нее парни все... были. Так она к моим девчонкам бегала, в куклы поиграть. Ну, вот и поиграла до ночи. Хоть она живая осталась. Ну, ничего, — открытое лицо крестьянина зло сморщилось. — Доберемся до Клыков, ужо поквитаемся... Йон возражать не спешил. Крестьяне еще не настолько прониклись к ним доверием. Тут Горан тронул его за плечо, и Йон проследил за взглядом друга. К женщине, видно, своей маме, жался бледненький мальчишка лет двенадцати с замотанной ступней. — А с ним что? — Ой, горюшко, — всхлипнула мать. — Ноженьку бревном придавило, все не проходит и не проходит... Сынок, давай-как ножку твою поглядим, а? Чтой-то мне запах дурной блазнится. От крестьян в принципе пахло не то чтобы хорошо, но когда Йон подошел поближе, он понял, что беспокоило женщину. А когда ногу мальчика размотали, каждый смог увидеть страшную, до черноты, синеву, которая кралась от пальцев к лодыжке. — Сыночка, и что же ты не пожалился, что больно! — Мне не больно, — растерянно прошептал мальчик. — Только... спать хочется. Отец подростка озадаченно рассматривал его искалеченную ступню. Старик тряхнул его за плечо, сказал хмуро, но веско: — Резать надо. — Ой, нет, нет, не режьте! Помрет ведь! Не дам! — закричала мать, прикрывая собой мальчишку, который аж проснулся от ужасных слов. — Молиться надо. Пламя милосердное... К костру поближе бы... — Молитва не поможет, — жестко ответил Йон. — Я сам бывший жрец и молился за детей из моего приюта, но их все равно забрала смерть. Боги дали нам собственные силы, чтобы мы сражались с хворью. Прав старик: нужно отнять ногу. Крестьяне стали переглядываться, говорить вполголоса. Они бежали из горящей деревни, едва прихватив с собой кое-какие вещи. Из инструментов успели взять топор и пилу, но, по правде говоря, плохонькие. Да и потом, как отнимать ступню? А что если ребенок не выдержит боли? Взрослые сумрачно препирались, мать голосила, мальчишка уже ревел. Горан отвел Йона в сторонку. — Надо звать Аурванга. Мы отпилим, ты перевяжешь, утром отправим Ладу за Янеком. Я за нашими, а ты подготовь их, — Горан кивнул в сторону крестьян и ушел в лес. Подготовь... Эти люди потеряли свои дома, своих близких, всю свою привычную жизнь. Этому мальчику придавило ногу в горящем доме. Который подожгли, как они думают, гномы. Подготовить их к тому, что ребенка будет оперировать гном? Йон вернулся к крестьянам и бесцеремонно перебил их: — Тихо! Это гангрена, плохая гангрена, с ней не шутят. Слушайте. Мы все сделаем. У нас есть снадобья, подарок нашего друга, очень хорошего лекаря. Я перевязывал раны погорельцам из Райндорфа, таким же, как вы. У Горана сила, опыт и прекрасные инструменты. Но вдвоем мы не справимся. Нужен третий. Люди, озадаченные напором и уверенностью бывшего жреца, согласно закивали. Спросили: — Да кто третий? Мы не умеем... — Но ты скажи, как... Йон снова перебил, одновременно сжимая плечи старика и женщины, которые стояли к нему ближе прочих. — Вы не умеете. Нужен тот, кто понимает. У кого есть сила и опыт. Он старый и проверенный друг Горана. Он военный, который видел много страшных ран. У него самого отняли кисть на левой руке. И он вам не враг. Отец больного мальчика недобро прищурился: — Не враг, говоришь? Кто ж это будет, а? Не тяни! — Гном. Следующие мгновения он пережил не чудом, а благодаря собственной отчаянной убежденности и благодаря Горану, который очень вовремя вернулся с пилой, самогоном и снадобьями Рашида. Все эти вещи, нужные и серьезные, будто бы немного убедили крестьян, что странные гости в самом деле хотят им помочь. Аурванга убить не пытались. Хотя по глазам было видно: их бы воля — на кусочки бы порвали. Но им просто не оставили времени для ненависти. Пока Горан и Аурванг прокаливали инструменты, Йон и Дарина стали гонять крестьян: развести в сторонке еще один костер, вымыть ногу мальчику, вливать в него потихоньку самогон... Наконец, крестьяне поверили, ребенок впал в беспамятство от хмельного и дыма снадобий, старик и Дарина взяли самых впечатлительных под свою опеку, и можно было начинать операцию. Все лишние звуки пропали. Остались короткие разговоры по делу, мерзкий скрип пилы и стук сердца мальчишки. Следующее утро началось неплохо. Горан подошел к прооперированному парнишке. Лицо его приобрело более здоровый, чем давеча, цвет. Горячки не было. Спал он чуть тревожно и, по словам матери, ночью блевал, но в этом Горан ничего страшного не видел. И здорового бы мужика прочистило после такого количества самогонки, да еще вместе с травами, а тут — хлипкий подросток. К нему подошел отец мальчика. Поблагодарил снова и сказал, что они передумали идти на войну. Ночью долго обмозговывали то, что узнали от Горана и Йона, так и эдак вертели слова Аурванга... Нет, ну его к лешему — самим жить в горести, чтобы другие, значит, были в сладости. Горана вроде бы порадовали эти слова, а у самого кошки на душе скреблись. Ладно, отговорили они мужиков от войны, спасли им сегодня жизни. Да что завтра-то? Куда им деваться, в привычное крепостное дерьмо? Обалдеть спасение. После завтрака вернулась Лада. Передала им предложение друзей. Мол, сколько людей готовы не от проповедей жреческих, а от своего ума, от сердца драться за себя — да на чужой войне. Так почему их не позвать на бунт, на их собственную войну? Заспорили снова как тогда, под Циммервальдом. Лада и Йон пытались переубедить друг друга, но то было дело привычное. А Дарина переменилась. Поддерживала подругу, шипела на своего Аурванга. Да вот в чем дело-то. Спорили влюбленные меж собой, но... хорошо спорили. Горан помнил, как они с Кахалом сжимали кулаки, прожигали друг друга глазами, орали порой — то ли еще в азарте, то ли уже от злости. Только сейчас он бы не полез в бочку. Сейчас... Йон отчаянно стискивал руки Лады, а Дарина разбирала спутанные локоны Аурванга. Кто бы после вчерашней страшной операции обнял его, Горана, прижал к себе, провел бы гребнем по его волосам... Тот, кто это сделал бы, находился сейчас далеко-далеко. Ну, ладно. Он прогнал тоску и прислушался к жарким словам Дарины: — Да чего тут думать-то? Сколько мы говорим с погорельцами, сколько убеждаем их — а толку! Что им предложить взамен войны? Обратно хомут на себя надеть? Так он им надоел вроде, аж воевать из-под него сбежали. Аурванг мотнул головой в сторону костров. — Этих мы, однако, убедили. Дарина фыркнула. — Конечно, убедили! Мы же им помогли. Я тоже послушала тебя там, в замке Габриэля, потому что ты протянул мне руку. Но... — Дарина осеклась от ужаса. — Лада? Горан одновременно увидел, как страшно переменилась в лице их подруга, и услышал чужую лошадь. Йон крепко сжал узкие плечи Лады, заглянул ей в глаза так, будто требовал: смотри на меня, только на меня. Они сразу поняли, что произошло. Бледное личико в обрамлении черных волос, то нежное, то задумчивое, то ласково-ироничное, стало холодной злой маской. Подвижные черты застыли, черные глаза выражали одно-единственное желание. Убивать. Однако они не знали, кто же это из двоих ее убийц? — Последний, — глухо, без какого-либо внятного выражения сказала Лада. — Один умер... с неделю назад. Это последний. Лада обращалась к ним. Она все еще была здесь, позволяла обыкновенному человеку удерживать ее, навь, за плечи. Она пока не летела к... Горан обернулся... высокому седому мужчине, который беседовал с крестьянами. Что делать? Йон заговорил. Он развивал свое мастерство, свой голос, когда был жрецом, когда звал добровольцев не идти на войну, когда вчера убеждал несчастных погорельцев принять помощь ненавистного им гнома. Сейчас он говорил всем своим даром и всем мастерством для своей Лады. — Забудь о нем. Ты отомстила достаточно. Забудь, он не важен. Теперь ты нужна всем нам. Ты нужна вон тому мальчишке, ты обязана привести сюда Янека! Ты мне нужна, ты же моя, мы же с тобой столько... не долюбили, не доспорили! Останься! Им показалось, что Йон справится. Лада потеплела, посмотрела на него осмысленно. Даже стыдливо опустила глаза, когда ей напомнили, что нужно позвать к ребенку настоящего лекаря. Но все закончилось. Лада с легкостью стряхнула с себя руки Йона, схватила его за горло и придавила к стволу дерева. Аурванг бросился ему на выручку, но Лада попросту отшвырнула в сторону крепкого тяжелого гнома ровно пушинку. Дарина яростным горячим комочком повисла у нее на руке, зашептала что-то... Держала, пока держала. Надолго ли? Горан встал. Мигом прокрутил у себя в голове то, что случится дальше. Погорельцы узнают, как убивает навь... Разбросанные по траве внутренности, развороченная грудная клетка... Дети, пережившие гибель родных, будут смотреть на жуткий труп... Йон увидит, как его любимая раздирает человека на кусочки... Это станет его последним воспоминанием о ней... Но она еще здесь! Вдруг удержится от мести? Или нет? До топора было шагов двадцать, не меньше. Двадцать шагов, которые надо пройти спокойно, чтобы никого не переполошить. Горан бросил Аурвангу: — Держите как хотите, — и пошел к кострам.