Потерянный рай

Журналист с силой захлопнул за собой тяжелую дверь архивов, огородившись от голодного морского чудовища, но все еще слыша краем уха, как оно билось бренным, изуродованным телом о твердое дверное полотно, злобно рыча и щелкая зубами, желая прогрызть железное покрытие и добраться до них любой ценой. Майлз, тяжело дыша, поднимался по лестнице, стараясь не обращать внимания на доносившиеся со спины болезненные постанывания юноши. "Опустите! Я больше не могу! Не могу!"- взвыл он, сжав кожаную куртку журналиста до побелевших костяшек. Он, протяжно вздохнув, снял раннего Даниэля с плеча, посадил на верхнюю ступень, после чего сам рухнул рядом, но, услышав тихий скулеж парня, повернул к нему голову, наблюдая, как тот, дрожа, пытался дотронуться до ноги. -Аа-а-а! Больно! Как же больно!- голосил юноша, стараясь сдержать выступившие на глазах слезы. Апшер устало развернул его и больную конечность к себе таким образом, чтобы она находилась в лежачем положении у него на коленах. Раскрыв сумку, он судорожно начал искать в ней аптечку, которой удосужился обзавестись за столь долгое время в поездке до Альтштадта. Из небольшого раскрытого красного ящичка показались медицинская вата, бинты и перекись. -Позволь-ка мне посмотреть на масштаб бедствия,- произнес журналист. -У...Угу,- кивнул Даниэль. Порванный сапог с глухим звуком упал на пол, обнажив перед Майлзом ужасное зрелище. Черный покров брюк, впитывая кровь, не спеша приобретал алый оттенок прямо у журналиста на глазах, и тот, дрожащими пальцами приподняв разодранный липкий шматок, отвернулся, зажмурив глаза от вида длинной рванной раны, пересекающей голень Даниэля огромной темно-красной полосой, струившейся по ноге тонкими рубиновыми нитями, стекающими вниз и падающих багровыми росинками на холодные ступени от самого колена до щиколоток. Осматривая рану, Майлз, похолодев от страха, внутри нащупал длинный и острый, как лезвие бритвы, зуб существа. Подушечки пальцев немного надавили там, где примерно острие клыка входило в кожу, и оттуда тут же потекла черная, похожая на смолу жидкость, неторопливо разъедающая поврежденные мягкие ткани Даниэля, сочась изнутри темными обильными сгустками, пачкая белую рубашку журналиста. "Больно! Больно! Не-е-т! Не надо! Не делайте так!"- уже не сдерживаясь, плакал он. Любые прикосновения к ране приносили нестерпимую боль, и юноша подергивал ногой всякий раз, когда рука журналиста лишь слегка притрагивалась к ней. Апшер прекрасно понимал, что у него осталось все меньше времени, и что если он не поторопиться, то Даниэль обречен на всю жизнь остаться калекой, поэтому, молниеносно открыв перекись и нанеся повязку чуть выше уровня укуса, Майлз немного капнул обеззараживающим средством на место нарыва, отчего оно бешено забурлило, перемешиваясь с толщею отравы и выводя ее вместе с постепенно появляющейся кровью, практически невидной из-за густых выделений, перекрывающих ее. Грудь юноши тяжело вздымалась, каждый глоток воздуха давался ему с большим трудом, а неимоверный жар лихорадочно метался по всему телу, заставляя биться на ступенях в бреду. -Жарко... Почему мне так жарко? О-ох, боже... Все тело... горит,- поскуливал он, сжимая молнию на кармане куртки журналиста.- Ч-что со мной происходит? -Даниэль...,- Майлз сглотнул ком в горле,- не хочу тебя пугать, но виной тому... Как бы так сказать, зуб или... что это блять такое...? Этого... нечто у тебя в ноге. -Что?! Так чего же вы ждете!? Вытащите его, вытащите скорее! -Но... -Никаких "но"!- настойчиво просил юноша.- Действуйте, пока я не передумал! Не жалейте меня! -Только... будет немного больно, держись,- произнес Апшер, обхватив выпуклую поверхность зуба и потянув вверх. Черная жидкость полилась в еще больших количествах прямо журналисту на руки, пальцы то и дело соскальзывали и теряли клык в склизком веществе, мешая разглядеть в нем хоть что-нибудь. Даниэль, прислонив руку ко рту, чтобы немного сдержать непроизвольные истошные крики, старался игнорировать жгучую, полыхающую огнем боль в области голени, приподнявшись, вцепился в рукав Майлза, чтобы немного сконцентрировать свое внимание на чем-то ином. Вскоре его вопли перешли в короткие всхлипы, рана уже не причиняла ему столько страданий как раньше, а ненавистный им ядовитый костный отросток твари наполовину уже торчал из ноги. Резким движением руки Апшер вытащил зуб из раны, и кровь хлынула фонтаном прямо на него, испачкала джинсы и оставила багровые пятна на его куртке, даже забрызгав лицо. -Аа-а-аа! Черт! Проклятая рыба!- закричал Даниэль, сильно вжавшись ногтями в рукав журналиста. -Ну все, все,- успокаивал Майлз, прикладывая мягкую медицинскую ватку к укусу.-Теперь уже не больно, все позади. Когда голень юноши была обмотана марлевой повязкой, в полной мере плотно прилегающей к коже, только тогда обильное кровотечение остановилось, и журналист смог вздохнуть с неясным для себя облегчением. -Спасибо... Вы... Вы спасли мне жизнь,- успокоившись, поблагодарил парень. -Нет проблем. Я просто делал то, что считал нужным. -Я-я знаю, что мне сейчас вам нечего предложить взамен, но... Как мне отблагодарить вас? -Отблагодарить? Хмм... Достаточно того, чтобы ты перестал обращаться ко мне на "вы". -И... это все? -А что мне с тебя еще взять-то, а?- усмехнулся Апшер.- Этого маленького одолжения мне хватит с головой. Я не настолько стар, чтобы требовать к себе такого официального обращения. -Хорошо, как скажите... Ой! И-извините!- осекся Даниэль.- Да что ж такое! -Ахаха! Ну вот как раз и попрактикуешься,- не сдержав доброго смеха, ответил Майлз. -Перестань язвить,- обиженно кинул юноша. -Я не язвлю...язь... язвю... Эй! Ах ты!- воскликнул журналист, смотря на нагло улыбающегося парня. -И ты попрактикуйся больше не попадаться на такие очевидные детские уловки,- привстав со ступени, произнес он, сверкнув хитрым малахитовым блеском глаз на Апшера. Лишь Даниэль оперся на раненую ногу, как резкая боль вновь уколола в голень, и, неудачно подогнув колено, он потерял равновесие. -Ну и куда это мы собрались?- спросил журналист, вовремя подхватив его под лопатки. -Нет времени на отдых! Надо как можно скорее добраться до святилища!- ответил он. Даниэль, подобно пойманной в сети рыбе, извиваясь и пытаясь ударить Майлза по руке, вырывался из хватки, дергая здоровой ногой в надежде попасть в его болевую точку, но из-за травмы все, что у него получилось сделать- это лишь вызвать самодовольный смешок со стороны журналиста. -Даниэль, послушай меня. Тебе нужно передохнуть, посиди еще чуть-чуть,- убеждал Апшер. -Нет! Пусти меня! Пусти!- требовал юноша, не переставая сопротивляться. -Болван, с такой ногой ты и шагу ступить не сможешь! -Я нормально себя чувствую! -Толку будет, если ты сейчас пойдешь дальше!? Хочешь стать кормом для тварей похожих на эту? Не дури, дай ране немного затянуться!- пытался вразумить журналист. -Н-но Майлз... -Полчаса. Хотя бы полчаса, а там виднее будет. Согласен?-спросил Апшер. -Полчаса... более, чем достаточно,- нехотя ответил Даниэль, заметив, как руки, держащие его, ослабили хватку, а затем и вовсе разомкнулись. Он, решив не подводить доверие журналиста, снова сел на холодную ступень, скрестив руки на груди. Майлз, подсев рядом с ним, достал из кармана небольшую запакованную пачку сигарет и, откинув крышечку и достав одну, поднес огонь от железной зажигалке к концу тонкого свертка, начавшего понемногу тлеть от исходящего жара. Апшер, вдохнув, сделал глубокую затяжку, а после медленно выдул густое облако пара. Ощущение блаженного спокойствия и умиротворения окутало вместе с дымом, гудящее напряжение в голове притупилось, уступая место сладостному покою. Краем глаза он заметил, как пристально и даже с толикой интереса на него посматривал Даниэль, словно пытаясь что-то обнаружить в витающем вокруг него паре, о чем-то вспоминая. -Тоже хочешь?- спросил журналист, протягивая пачку удивившемуся юноше. -Эм, я... даже не знаю. -Не стесняйся, у меня их еще много,- он отодвинул крышку большим пальцем, показывая забитую сигаретами пачку.- Ну так что? -Думаю, не откажусь,- ответил он, неуверенно приняв сигарету. Когда она оказалась у Даниэля в руках, Майлз любезно поднес зажигалку к ней. Минуты две юноша сидел с тлеющим свертком между пальцами и не совсем понимал, что с ним делать, вызывая недоумевающие взгляды со стороны Апшера. Он отчетливо помнил, что только в Алжире ему приходилось наблюдать за тем, как его усатый коллега, Тёрстон Герберт- профессор Кембриджского университета, в экспедиции постоянно раскуривал трубку из красного дерева, от которой дыма исходило гораздо больше, чем от сигарет Майлза. Где бы профессор не был, куда бы не завела его судьба, вокруг него всегда витало непроглядное облако пара. Даниэлю не особо нравился запах табака, но так получалось, что ему часто приходилось его вдыхать благодаря своему коллеге, но он не сильно жаловался, потому как многие из его окружения были не прочь вдохнуть курительного дыма, так сладко разливающегося в легких, придающего их губительному огню. В свободное от раскопок время Даниэль часто любил заходить в пестрый шатер, вечно окутанный дымчатым никотиновым туманом, и подолгу засиживался там, слушая невероятно-красочные истории Герберта о разных, вселяющих трепет, чудесах света, в существование которых было невозможно поверить. После одного такого тяжелого дня, юноша как обычно приоткрыл разноцветные пола палатки, и, услышав уже привычное, сказанное хриплым голосом "Входите", проскользнул внутрь, укрывшись в прохладном теньке от жгучего зноя пустыни, беспощадного сжигающего его до самых костей. Даниэль, удобно расположившись в мягком кресле, вдохнул запах уже знакомого ему табака. -Герберт, ваша табакерка поистине прекрасна! Где вы ее достали?- спросил юноша, глядя на крышку серебряной коробочки, мастерски покрытую выгравированными на ней бутонами цветущей гортензии. -Хм? Моя табакерка?- приподнял бровь профессор.- Когда-то давно мне ее подарил один мой старый друг- Месье Флорбель. Величайшего ума человек, я считаю. Непризнанный гений нашей эпохи. Ему были известны такие тайны нашего сознания, о которых и думать страшно, Даниэль. Одного взгляда ему хватало, чтобы узнать о человеке все! Клянусь, он читал меня как открытую книгу в первый же день нашего знакомства. -Он доктор? -Не совсем. Он- талантливый психотерапевт, но думаю и доктор из него вышел бы не хуже,- ответил Герберт.- Ах, жаль, что в последнее время от него не слышно никаких вестей,- тяжко вздохнул он.- Но ничего, аристократы- люди занятые, и они крайне не любят, когда их беспокоят по пустякам. Даниэль... -Да? -Загляни в табакерку. Я разрешаю. Юноша, неуверенно встав с кресла, взял с резного столика, стоящего неподалеку от кровати коллеги, коробочку, осторожно приоткрыл резную крышку и увидел под ней портрет лежащей на кровати молодой хитро-улыбающейся девушки в ночной, обшитой легкими кружевами сорочки, с одной приспущенной с плеча белоснежной лямочкой так, что Даниэль, немного покраснев, мог разглядеть бархатную светлую кожу на открытой груди. Бледно-синее одеяло прикрывало стройные ноги, а откинутая девушкой часть покрывала равномерно ложилась на ее ярко выраженные художником бедра. Облокотившись на пуховую подушку и положив кудрявую голову так, что угольные волосы волнами ниспадали за ее тонкую шею, она нежно поглаживала светлую шейку пушистой рыжей кошки, безмятежно прижмурившей глаза от исходящей девичьей ласки. Изголовье кровати прикрывала темно-синяя занавеска, рядом стоял квадратный, покрытый бордовой скатертью, столик со стеклянным маленьким флаконом и фарфоровым стаканом, снаружи которого блестел золотой черенок чайной ложечки. -Эта табакерка- настоящее произведение искусства! Кто ее создал?- восторженно воскликнул Даниэль, ощупывая поверхность коробочки. -Честно признаться, я особо и не расспрашивал. Я только знаю, что она была сделана специально на заказ для Месье Флорбеля. -Изображенная девушка...? -Покойная жена доктора,- мрачно, практически шепотом ответил профессор.- Мадам Флорбель была красивой женщиной. До безумия красивой. -Не могу не согласиться. -Жаль, что жизнь забирает самых лучших из нас,- облако, источаемое трубкой, сгустилось в воздухе еще больше, и Герберт, выдохнув в сторону от юноши серую дымчатую спираль, облокотился на округлую спинку кресла. -Наверняка ему было тяжело расставаться с памятью о ней,- печально глядя на портрет, произнес Даниэль. -Возможно, но могу сказать точно, что это пошло месье только на пользу. К тому же... перед тем, как уйти, она успела родить ему прекрасную дочку. Я помню малышку Жюстин еще совсем крошечной, а сейчас она уже наверное статная мадемуазель и по слухам...,- профессор, переменившись в лице, лукаво подмигнул ему.- Самая красивая девушка Парижа. -Наверняка ее сердце уже кем-то занято,- безучастно ответил он. -Ой, да перестань! Хочешь, я познакомлю вас лично? После экспедиции у меня были планы метнуться в Париж, могли бы и по пути заскочить в имение Флорбель. -Нет, думаю, я буду вынужден отказаться,- проговорил юноша.- Лучше расскажите, какой табак вы предпочитаете больше всего. -Даниэль, прекращай этот цирк. Я знаю, что ты спрашиваешь все это не просто так,- голос профессора приобрел более серьезный тон.- Что у тебя на уме? -Просто я... я давно заметил вашу сильную любовь к раскуриванию трубки. Не сочтите за дерзость, но я хотел бы... п-попробовать. -Ты еще слишком молод,- сказал он, закрутив на указательном пальце свои посидевшие на концах усы. -М-молод? Мне уже 21! Я вполне взрослый, чтобы заниматься подобными вещами! -Ну зачем тебе эта трубка? Это развлечение для таких стариков, как я. А вас, молодых, должно интересовать совершенно другое. Вот скажи мне, когда последний раз ты гулял с леди под руку? -О боже, Герберт, не начинайте снова, пожалуйста...,- немного закатив глаза, произнес юноша. -Что? Что "не начинайте снова"? Ты парень в самом рассвете сил. Ты красив, умен, воспитан- настоящий джентльмен! Так почему я не вижу с тобой верную спутницу жизни? -У меня... эм... нет на это времени,- краснея, ответил Даниэль.- Исследования гробницы ныне моя обязанность. Мне некогда знакомиться с дамами. -Это только сейчас. Раскопки не бесконечны. Рано или поздно мы доберемся до нужной нам цели и вернемся в Лондон. А там уже отпразднуем наш приезд на Родину и повеселимся на славу!- заулыбался Герберт.- Я тебя с такими барышнями познакомлю, ох! Таких дивных красавиц ты от роду еще не видал, поверь мне. -Прекратите! По приезду в Лондон нужно будет подробно доложить о ходе и результатах экспедиции Кембриджскому университету, изучить привезенные реликвии от и до! Я уж молчу про заполнение всяких бумаг! Даже после поездки я по уши в работе, так о каких развлечениях может вообще идти речь?! -Эх-эх-эх, Даниэль, Даниэль. Я очень уважаю и ценю твое трудолюбие, но иногда надо уметь и расслабляться. Так ты совсем себя сгубишь,- произнес Герберт, покачав головой.- Тебе срочно нужна та, кто смогла бы позаботиться о твоем здоровье. Физическом и не только. -Я и сам прекрасно о себе забочусь. Мне не нужна гувернантка. -Ты меня неправильно понял. -Тогда к чему же вы клоните, профессор?- недоумевал юноша. -Даниэль, время идет, а мы не молодеем. И надо бы задумываться уже и о личной жизни. Не обижайся, но в твои годы почти у каждого есть дама сердца,- вздохнул он. -Сейчас никто рано не женится, Герберт. Ранние браки ни к чему хорошему не приводят. -Я и не говорил, что тебе пора идти под венец. Молодежь нынче не задумывается о браке и создании семьи. Да оно и не надо. Пускай развлекаются, пока в их жилах течет горячая молодая кровь,- проговорил профессор, задумчиво глядя на портрет мадам Флорбель.- Но твое одиночество и безразличие к девушкам крайне меня беспокоит. -Ну что вы, пустяки. Не стоит о такой мелочи беспокоится,- ответил Даниэль, раздраженно впиваясь ногтями в мягкий подлокотник кресла. -Разве тебе никогда не хотелось оказаться в объятиях любимой женщины? Не хотелось целовать ее нежные губы? Уткнуться лицом в шелковые волосы и вдохнуть запах ее духов? Не хотелось полюбить кого-то всем сердцем?- спрашивал Герберт. -Я больше не могу это слушать. Знаете что, Герберт Терстон, прежде чем лезть в мою личную жизнь, сперва разберитесь со своей, потому как я тоже не вижу с вами "верную спутницу жизни". А теперь прошу меня простить, но я не вижу смысла продолжать разговор. Лучше было бы просто отказать мне и на этом оборвать сею бессмысленную беседу. Да и к тому же я очень не хочу с вами ругаться,- насупился юноша, встав из-за стола.- Простите за беспокойство, я больше не буду обременять вас глупыми вопросами. До свидания, Герберт. Разозленному Даниэлю не оставалось ничего, кроме как отправиться в свою палатку отдыхать от пустынной жары и малоприятного общения с коллегой. На следующий день, когда гнев немного спал, он вернулся обратно к профессору и попросил у него прощения, на что тот понимающе улыбнулся, похлопав смущенного юношу по плечу. Парень судорожно пытался вспомнить, как профессор делал затяжки, но на такое его память еще не была готова, а лишь расплывчато и поэтапно показывала ему воспоминания без особых точностей. Прижав сигарету к губам, он втянул в себя токсичный дым, но, переборщив с количеством, громко закашлялся. Горло неприятно заскребло, легкие сжались от никотина и были готовы выскочить из груди. Ресницы стали мокрыми от прозрачных капелек слез, образовавшихся на нижних веках. Со стороны послышался заливистый смех Майлза. -Кхе-кхе! Что в этом смешного!? -Хахах! Прости, ничего, но черт возьми...! Это было так неожиданно. Я думал, ты умеешь. -Как видишь, кхе, не очень! Какая же гадость, кхе!- откашливался Даниэль. -Первый раз всегда такой,- проговорил Майлз, легонько постукивая его по спине.- Когда мне было шестнадцать, мои одноклассники предложили мне покурить за школой после занятий. Сказать, что этот "первый раз" был ужасен значит ничего не сказать. Я кашлял похлеще, чем ты сейчас, и надо мной ржали, как над последним идиотом. А вечером мать устроила мне выговор, и домашний арест на целую неделю был мне обеспечен. -Тебя за это даже розгами не побили?- прочистив горло, спросил Даниэль. -Розгами меня никто никогда не бил. Только ремнем один раз. Я тогда очень сильно накосячил. -Правда? И что же произошло? -Мне не очень приятно об этом рассказывать,- ответил Майлз, выдыхая пар. -Ах, прости. -Все это уже в прошлом,- тяжело вздохнув, произнес журналист.- Как твоя нога? -Уже лучше. Мы можем идти? -Я-то пойду, а ты останешься сидеть здесь. -Это еще почему?- возмутился Даниэль. -Надо осмотреться. Мало ли снова встретим похожую тварь, но только прямоходящую. Тем более твоя рана еще свежая, и поэтому тебе нежелательно сейчас делать лишних телодвижений,- ответил Апшер, потушив бычок о ступень, и кинул его на пол.- Если не дай бог, пока меня нет, начнет происходить что-то странное и непонятное- кричи. Я мигом примчусь. -Майлз... не уходи,- пробормотал юноша. -Даниэль, ну ты же понимаешь... -Возьми и меня тогда! Я не хочу быть обузой! Пожа-а-алуйста, я не буду мешаться. Честно, честно,- упрашивал Даниэль. -Ладно, ладно. Только постарайся в этот раз нигде не пораниться. Не то, чтобы я сильно волнуюсь, но... -Но что? -Давай руку сюда уже, а не то я передумаю. -Хорошо, хорошо,- согласился парень, скрыв смущенную улыбку. Перекинув его руку через плечо, журналист вышел в странного вида зал, где по середине на фоне оконного витража стоял небольшого размера фонтан, над которым нависала необычная черная статуя с телом многоножки, но лицом походящая на чрезмерно пухлого младенца, чье крайне непонимающее и недовольное выражение лица, искривленное злобой, взирало на пришедших гостей с явным отвращением. Чистая вода сочилась тонкой струей из едва приоткрытого рта статуи прямо в круглую белую чашу, очертаниями походящую на широкую ракушку. По бокам скульптуры выходили маленькие отростки, что задумывались как расправленные птичьи крылья, но остатки камня, лежащие на полу, ясно дали Апшеру понять, что эта идея не увенчалась особым успехом. Когда Майлз опустил взгляд на бассейн фонтана, то, увидев выглядывающие оттуда две женские ноги, скрещенные в щиколотках, внутри него на миг все похолодело, но подойдя поближе, он облегченно выдохнул. Ноги оказались тоже сделаны из камня и раньше являлись, как подумал журналист, частью статуи с головой младенца. По строению зал был схож с холлом, в нем так же располагались две, имеющие под собой свободное пространство, лестницы, только целые, образовывающие над затопленными архивами своего рода полукруг, абсолютно не имеющие никаких внешних повреждений. Под ними журналист увидел обитый красной тканью небольшой стул, куда он мог посадить раненого юношу на время и, убедившись, что парню ничего не угрожало, он помог ему сесть, а сам ушел дальше осматривать зал, против чего Даниэль изначально сильно возражал, но, поняв, что ноющая боль в ноге еще не отступила, согласился спокойно посидеть на месте. Хоть юноша и мог опираться на больную ногу и немного ходить, однако бегать ему было достаточно проблематично и даже опасно. "Нет времени ждать" Даниэль знал одно быстродействующее средство, способное молниеносно излечить его от изнуряющей боли, и он терпеливо выжидал, когда шаги смолкнут и помещение погрузится в тишину. Юноша, осмотревшись по сторонам, раскрыл свою сумку, достав из нее маленькую бутылочку с опиумом, ровно такую же, что он дал журналисту. Раздался короткий приглушенный звук щелчка, и пробка упала на пол, а за ней и сама пустая склянка, которая Даниэлю была уже ни к чему. Сладостная эйфория объяла легкой дымкой рассудок, разлилась по всему телу, погрузив блаженного парня в сказочные видения, наполненные причудливыми образами и грезами. Все вокруг него помутилось, парень погрузился в глубокий сон. Даниэль вновь ощущал знакомый ему зной алжирской пустыни, как горячий ветер обжигал чувствительную белую кожу палящим жаром, до нестерпимой боли обращая в пепел, видел, как песочные барханы плавными волнами расходились под его ногами, открывая перед ним узкий каменный проход, ведущий в подземное строение, чьи очертания смутно напоминали ему гробницу, при мысли о которой внутри него просыпалось что-то тревожное, мрачное, не дающее покоя и словно раздирающее его изнутри, отчего в ужасе хотелось закричать. Юноша, сопровождаемый рабочими, ступал вниз по разбитым ступеням, углубляясь в темные лабиринта древней усыпальницы, намереваясь добраться в самое сердце таинственной крипты, чувствуя, что он близок к чему-то столь важному, чему-то, что кардинально, перевернув вверх дном, могло изменить его познания о мире. Так Даниэль вышел в огромный зал, уставленный множеством странных колон, исписанных причудливыми знаками и иероглифами неизвестного ему происхождения, наскальными рисунками с изображениями магических ритуалов, казавшихся парню поначалу безобидными, но по мере их изучения становящихся все страшнее, доходящих до явных сцен изощрённых жертвоприношений и восхваления некого божества или правителя, к которому относились с надлежащим почтением и уважением. В конце помещения стояла каменная плита, загораживающая проход дальше, и юноша велел арабам поднять ее, после чего сам не без усилий протиснулся через узкий проход. Изувеченная временем платформа, покрывшись длинными трещинами, раскололась напополам, заперев Даниэля внутри. Он громко кричал, стуча по обрушившемся обломкам в надежде на спасение, но паника, сдавливающая горло мертвым узлом, забирала все больше воздуха, постепенно заставляя задыхаться. Но сквозь тонкую пелену, юноша уловил горящий вдалеке тусклый свет. Приложив все усилия, он на полусогнутых ногах направился к свечению, протягивая к нему руки. Кончиками пальцев парень коснулся голубоватого сияния, что, ярко вспыхнув в ладонях, унесло его сознание куда-то за грани реального мира, показав завивающиеся спиральные башни, голые пустоши, безжизненные долины, насыщенные лишь неведанными юноше растениями, не похожими ни на один произрастающий вид на планете. Затем последовало другое воспоминание, менее значимое, но столь теплое и приятное, что ему не хотелось пробуждаться от действия опиума. Снились Даниэлю прекрасные и беззаботные дни, проведенные в родном городе. Даже стучащий по стеклу дождь и холодный ветер, тоскливо завывающий в трубах многоэтажного доходного дома не могли омрачить его настроения. За столь долгое время проживания здесь юноша уже успел привыкнуть к такой непостоянной погоде, к выходкам громких соседей и к тесной комнатке, где он, будучи по просьбе профессора отправленным обратно в Лондон, проводил сейчас свой досуг. Сидя на скрипучей кровати и укрывшись лоскутным одеялом, Даниэль читал какой-то нелепый, не уступающий в своей глупости бесчисленному множеству подобных произведений, обычно продающихся на ярмарках или рынках по невероятно заниженной цене, восточный роман, который нашел у младшей сестры в больнице и, посчитав, что такие книги не пойдут на пользу подрастающей юной леди, любезный брат оставил ей на тумбочке "Квентина Дорварда". "Господи, какой же слащавый бред здесь написан! Имена не выговорить! Любовь с первого взгляда? Как можно полюбить человека, толком не зная его? И... как эти двое поняли, что это взаимно? Почему автор не захотел упомянуть столь важные вещи в своей книге? Агх, не понимаю! Я не понимаю! Сил моих больше нет это читать",- подумал он и отложил книгу в сторону. Сладко потянувшись в постели, Даниэль лениво встал, слегка раскумаренный прошел к письменному столу, отодвинув один ящик, достал из него мерцающие осколки, что он обнаружил в полуобмороке у себя в сжатых кулаках, пробужденный беспокойными и взволнованными голосами вытаскивающих его из усыпальницы арабов. Обломки меняли свою форму и цвет прямо у юноши в руках, переливаясь и все еще источая тусклое сияние. Хоть Даниэль, заинтересованный в природе столь странного поведения привезенных им из Африки фрагментов неизвестной ему реликвии, и ходил проверять информацию к лучшему геологу Лондона- сэру Уильяму Смиту, но желаемых результатов это не дало, несмотря на то, что его высказывания были вполне логичными и обоснованными. Он не до конца верил геологу, чувствовал, что за этим стояло что-то большее, был твердо уверен во внеземном происхождении осколков. Два долгих и мучительных дня Даниэль собирал их, только вот никакие подручные материалы в виде смолы или клея не могли соединить воедино странно ведущих себя осколков, треснувшие впадины и разломы при соприкосновении отрицали любые инородные вещества, кропотливо наносимые юношей, пока тот не увидел, как части идеальной полукруглой формы подошли друг к другу, и в конце, слившись в одно целое, образовали гладкую поверхность сферы, диаметром не превышая две кошачьи головы. Он помнил, какой восторг охватил его в тот миг, насколько сильна была его радость, как чувство предвкушения неизведанного пьянило пылкий разум. Даниэль не мог выпустить заурядную реликвию из своих рук, тщательно разглядывал, делал замеры, трогал скользкое, сверкающее бледно-голубым мерцанием, покрытие. "Да... я... помню... это",- подумал юноша, запрокинув голову на спинку стула. Действие опиума оказались намного сильнее, чем того ожидал Даниэль. Он подозревал, что не стоило пить всю настойку сразу, что нескольких глотков могло бы хватить ему сполна. Но лишь несколько влажных капель дурманящего нектара касались его тонких подрагивающих губ, было уже невозможно остановиться. Юноша жадно примыкал к горлышку настойки, от которой позже не оставалось ничего, кроме пустой стеклянной оболочки с легким спиртовым ароматом, выпивая всю прозрачную жидкость до дна без всяких сожалений. "С-слишком много... но... так... хорошо... хорошо",- шептал он, блаженно улыбаясь. На собранной сфере воспоминание оборвались, эффект от наркотика стал показывать ему совсем недавние события его жизни. "Ну? И что же ты для меня подготовил?"- пробормотал Даниэль. Словно услышав просьбу юнца, опий закружил его сознание в диком танце фантасмагоричных ведений, не несущих никакого смысла, но медленно подводящих его к недавним событиям, которые не имели отношения к его прошлому. Из туманной мглы проявились черты комнаты с дождем, где он нашел письмо от самого себя, и тут же исчезли, сменившись пустыми коридорами винного погреба, встречей с журналистом, моментом, когда тот бережно обрабатывал его рану, шепча слова утешения, успокаивая бушующую боль. "Майлз..." Мысли затуманились толстой пеленой наслаждения, опиум продолжал искажать сознание Даниэля, одаривая все новыми сладостными галлюцинации. Юноша видел журналиста, сидящего рядом с ним на ступени в отдаленном зале. Его одежда была чиста от крови, рана на ноге не чувствовалась, будто ее и вовсе никогда и не было. Был только тот необъяснимый нарастающий трепет внутри и ничего более. Даниэль встретился с ним взглядом, ощутил, как его рука легла на бедро, неторопливо поднялась вверх, обвилась вокруг талии, прижимая к себе ближе, отчего волна мурашек пробежалась по всему телу. "Что...!? Ну почему..., почему именно ты?",- со стыдом, заливающим краской его лицо, думал юноша. Мозолистые ладони Апшера, спустив с плеч сюртук, размеренными, неторопливыми движениями скользнули к верхней пуговичке на воротнике, расстегнув которую, тот оголил бледную шею оторопевшего парня. "Нет, нет, нет, нет! Хватит! Это неправильно!" Внезапное ощущение озорного поцелуя журналиста на чувствительной коже заставило невольно вздрогнуть, чуть прикрыв глаза от теплых, плавно исследующих его тело под белоснежной тканью прикосновений. "Ах... Н-не надо... Умоляю! Прошу!",- лихорадочно молил он. Юноша горестно осознавал распутную аморальность происходящего, с ужасом понимал, что косых взглядов, надменных усмешек, осуждений, сыплющихся со всех сторон, злых слов, и оскорблений, доносящихся отовсюду, было не избежать. Клеймо "выродок" беспощадно звенело в ушах, а голоса, среди которых прослеживались и совсем знакомые, постепенно становясь все более отчетливыми, чудовищным гудением разрывали голову на части. Даниэль слышал заливистый смех больной младшей сестренки, указывающей на него пальцем и четко произносящей раз за разом: "Паршивец, паршивец, паршивец...!" "Х-Хейзел?! Я... я могу все объяснить! Постой! Куда же ты!?" Силуэт девочки в ночной сорочке растворился в темноте, сменившись высокой, широкоплечей мужской фигурой. Угрожающий блеск, на миг ослепивший юношу, зловеще проскользнул в стеклах исцарапанных очков, знакомая спутанная борода с примесью седины топорщилась во все стороны, а строгий костюм навеял повторные неприятные чувства, вызвав былую колющую боль в области живота. -Ты мне отвратителен. Отныне ты больше не мой сын. Я видеть тебя не хочу. -О-отец... Прошу... Это все ложь! Не оставляй меня! Отец? Отец! В глазах все потемнело, застывшие слезы на щеках упали на каменный пол отдаленного зала. Даниэль никогда не мог бы подумать, что опустится до такого, хоть и не отрицал, что Майлз был достаточно недурен собой, высоким, приятен внешностью, с резкими чертами лица и проницательными карими глазами, на первый взгляд отдающие каштановым оттенком, но если присмотреться внимательнее, то в них можно было углядеть святящиеся темно-янтарные отблески. Где-то глубоко в душе юноша понимал, что ему нравилось это чувство, нравился тот пробужденный журналистом таинственный трепет, нравилось, чуть обернувшись назад, в момент, когда в колбе слияние двух химических веществ достигло полного единства, став одного ядовито-зеленого цвета, разглядывать в отражении стеклянного покрытия безупречный точенный профиль Апшера, внутренне восхищаясь им и его красотой, но признаться в этом самому себе он был не в силах. Раньше у Даниэля и в мыслях не было испытывать подобную тягу к людям своего же пола. Он спокойно, без всякого душевного волнения, общался с одногруппниками на насущные и обыденные темы, а если речь ненароком заходила о такого рода греховных связях, то сразу же предпринималась попытка сменить разговор, на что присутствующие тут же соглашались. Порой в свободное время, прогуливаясь по улицам Лондона, юноша поглядывал на симпатичных, мило улыбающихся ему леди, стоящих у прилавков магазинов и рассматривающих разнообразный товар. Теперь Даниэль, сам того не ведая, попал в опасную ловушку искушения, из которой, не пострадав, считал невозможным выбраться. Мысль о том, что журналист мог принадлежать кому-то еще причиняла неясную колющую боль, пылающую в груди вместе со злобой и неясными ему терзаниями, но и принятие грязного влечения и порочного соблазна вызывали у юноши невозможный стыд и отвращение к самому себе. -Т-так не должно быть, не должно! Не надо! Это все зашло слишком далеко! Стой! Остановись! -Скажи мне, кого ты пытаешься сейчас обмануть? -Я не такой...! Это все просто сон! Всего лишь сон! Эти чувства... этот трепет глубоко внутри меня... Ненастоящие! Ложь! Просто сон, и ничего более! -Не лги себе, идиот! Отчего же тогда твои щеки так горячо пылают закатным огнем? Отчего дыхание твое так сбивчиво и неровно при виде его янтарных глаз? Отчего ты так дрожишь сейчас, словно от пронизывающего тебя током электрического экстаза? Искушение? Жажда запретных, раннее неизвестных, тебе плодов любви? Ответь, не причина ли тому этот человек, Даниэль? -Замолчи! Замолчи! Кем бы ты ни был, замолчи! Я не хочу слышать этот бред! -Признайся! Ты хочешь видеть его таким, хочешь, чтобы он делал с тобой нечто подобное. Хочешь, чтобы он испытывал к тебе такие же взаимные чувства... -Заткнись! Заткнись! Заткнись! -Разве происходящее не доставляет тебе удовольствие, Даниэль? Может, ты хочешь увидеть нечто большее, чем просто его прикосновения? Я могу тебе это показать, если только захочешь -.... Я... это не то, что.... -Видишь? Даже не пытайся солгать самому же себе. По твоему лицу и так все понятно. -... Неужели... я действительно... -От себя настоящего не убежишь. Смирись с этим... Даниэль молчал, ему нечего было возразить настойчивому, доносящемуся откуда-то из глубин его собственного подсознания, внутреннему голосу, но он до сих пор не верил, что мог настолько низко пасть и, сокрушённый гибелью своей морали, но и не без удовольствия, наблюдал, как журналист, отвлекшись от шеи, переключился на лицо, ласково чмокнув его в щеку и в висок, а после долго целуя пряди темно-медных волос. Майлз, похотливо сверкнув кошачьей улыбкой, наклонился к его уху, обжигая горячим дыханием чувствительную кожу, обольстительно шепча имя юноши у самого уха. -Даниэль... Даниэль... Даниэль... -Хах... Майлз...,- он, наслаждаясь иллюзией опиума, завороженно посмотрел на мнимый образ Апшера, обняв того за плечи. Желание остаться в фантасмагорических миражах навсегда, всецело растворившись в них, чтобы миг блаженства никогда не заканчивался и длился целую вечность, было недосягаемым, и парень боялся этого, боялся возвращения гнетущей темноты и безмолвных призраков прошлого, бестелесных, неосязаемых, преследующих по пятам и настигающих тогда, когда он был особо уязвим. Только в эти моменты они приоткрывали завесу тайны, и то не до конца, а частями, будто бы специально истязая и мучая его неизвестностью. Даниэль устал от них, от воспоминаний, не дающих точной причины, почему единственным выходом стал эликсир забвения, привкус которого все еще не обсох у него губах, словно напоминая о каком-то страшном, совершенным им поступке. Но ему было уже безразлично, сейчас его долг перед прошлым собой и возложенная миссия не имели совсем никакого значение. Он хотел видеть журналиста рядом с собой, хоть и понимал, что это возможно лишь в его наивных мечтах и красочных видениях. -Даниэль... Еб твою мать, Даниэль! Очнись! Очнись! -А!? Сладостный сон мгновенно рассеялся, как только холодная вода облила лицо, и в нос ударил резкий запах уже знакомых ему сигарет. Майлз, держащий в руке пустую бутылку, в которой все еще оставалось немного воды, пытался привести юношу в сознание. -Наконец-то очнулся,- с толикой облегчения произнес Апшер.- Почему когда я пришел ты был в таком состоянии? Что, черт возьми, случилось? И как твоя нога? -Ни чуточки не болит,- ответил Даниэль, с легкостью спрыгнув со стула, пройдя пару шагов по залу, вдоль фонтана, демонстрируя свою резвую походку.- Видишь? Я почти как новенький. -Считай, я тебе поверил. Теперь ты хотя бы можешь идти. Только... ты не ответил на мой первый вопрос,- он метнул свой взгляд к ступеням лестницы, где маленькими искрами предательски поблескивало гладкое стеклышко опустошенной настойки. Каштановые глаза Майлза помрачнели, он с укором посмотрел сначала на пустую склянку опиума, затем на юношу. Озадаченный парень, не совсем поняв резкую смену настроения, ощутил неловкое, звенящее в воздухе, напряжение, а от его тяжести сурового взора ему стало не по себе. -Ах, вон оно что значит...,- произнес холодно журналист. -Ч-что-то не так? -Нет, что ты. Все прекрасно,- так же бесстрастно и серо продолжил он.- Я пришел сказать, что в окрестностях зала безопасно. Даже следов плоти здесь не нашел. Слева от лестницы есть просторное помещение с неработающим лифтом. Как я понял, деталей для починки не достает. Рядом машинное отделение, но оно закрыто на ключ. Здесь же, где мы с тобой сейчас стоим, находится хранилище,- пояснил Апшер, указав на дверь по правую руку от него.- Возможно, там мы их и найдем. -А что наверху?- поинтересовался Даниэль. -Гостиная и кабинет. -И... куда нам надо в первую очередь? -Мне все они одинаково противны. Я оставлю этот выбор за тобой. -Ох,- юноша, задумчиво глянув на дверь справа от лестницы, подошел ближе и прочел вывеску, на которой каллиграфическим почерком было аккуратно высечено "Хранилище".- Для начала, думаю, пойдем сюда. Наверняка найдется что-то для починки лифта,- произнес он, повернув ручку.