в синем море, в белой пене

в этой комнате, кажется, сконцентрирована очень и очень навязчивая тишина. энтропия вселенной достигла максимума и случилось что-то невероятно страшное, вроде адского коллапса, где всё исчезло или всхлопнулось в одну маленькую точку. джихё неловко сидит на краю кровати и даже не поворачивается в другую сторону. ощущение — навязчиво теплится под ладонью на белой простынке этой самой точкой — проникает по линиям жизни, судьбы, любви, что-то там ещё хироманты находят в неведомых переломах. цзыюй неловко переминается, переламывает собственные пальцы, и вдыхает всё несказанное. сжимает свои ладони, скрестив руки под грудью, — в ежедневник надо записать в уцелевших от каруселей красного карандаша с разной интонацией нажатия что-то о состоянии за сегодня. в мыслях она уже настрочила острой импульсивностью по стеклу собственным визгом от жгучей губы смеси восхищения, предвкушения, удовольствия, страха и липкой гигиенички джихё, что это всё сон. внизу, в левом углу, почти вертикально вписано, что пора взять лишний выходной. чтобы привести мысли в порядок. джихё дёргается снова, внимая как великому дару откуда-то свыше — с высоты около двенадцати километров, двенадцати тысяч метров. сердце крутит бешеные восьмерки под самым пределом небесного свода. цзыюй кажется, что если бы именно джихё была её мыслями, то этот план осуществился без дополнительной переменной. руки всё ещё скрещены под грудью, как будто пытаясь последним поднятым щитом защитить излишне глубокий вырез халата. что же, джихё и правда обличие её мыслей. и она оказалась хорошим пловцом, чтобы нырнуть поглубже — раз уж сидит здесь, в чужом отельном номере и комкает между пальцами выстиранное постельное бельё и собственные желания, переломанные нервным покусыванием губ. — знаешь, теперь меня можно спросить, на какой вопрос я бы ответила "нет". цзыюй точёной коленкой без предупреждения войны разрезает облака и нашёптывает что-то шорохом шёлка на теле. она мягко подсказывает, не повышая голоса, и оказывается по другую сторону кровати. взволнованной джихё, которая уже лишилась своего четкого и ясного разума, кажется, чтобы попасть в чужие руки, надо проплыть против течения парочку километров. — зачем мне это спрашивать, если существует столько вопросов с другим ответом? — джихё смелеет за какую-то невидимую долю секунды, если не меньше. для напускной уверенности скалит свои зубы в припадке безумной уверенности. под ногами нет дна и ей трудно удержаться на своем седьмом небе от переизбытка стольких чувств. в карточном эквиваленте со ставкой на собственную адекватность цзыюй бы разыграла самую отвратную комбинацию из всех. проигралась бы в полноценный ноль, падающий звонкой монетой на стол, пока пыталась поддержать неловкий неразговор-оченьфлирт. но пока она послушно валится вслед за джихё и тонет. тонет в непривычной постели, не похожей на давно забытый домашний диван. тонет, загнанная картиной в раму рук под чужим весом, рассчитываемым в слитках золота. и, наверное, это то, чего она отчаянно хотела последние часов двенадцать от тех совсем-не-поцелуев на борту. последние часов двенадцать, вычеркнутых из привычного распорядка странным ожиданием. джихё кажется, что после оглушающего молчания в комнате стало необычайно громко. звенящими каплями цзыюй неразборчиво передаёт свои мысли из губ в губы. из рук в руки переливаются литрами неловких касаний телодвижения и как-то не с первого раза с угловатых плечей сдирает джихё этот шелковый халат.