Форест Грин

Сквозь приоткрытое окно перешагивал подоконник теплый осенний ветерок. Уже середина октября, а солнышко светит все так же ярко как и в августе. Хан любил август. Любил и октябрь. Октябрь это как латте, это как смех в уютной компании друзей, это как чувство спокойствия и гармонии. А август… Эх, август. До чего же красивое названия месяца. Иногда Джисон смотрит обучающие видео про историю, и вот в одном из этих видео он выцепил информацию про август. Первый император Римской Империи — Октавиан Август; кроме того, что это крутой парень и в честь него назвали месяц (как и июль в честь Гая Юлия Цезаря), он ничего больше не помнил. Но, как раз, на уроке химии, все эти неразборчивые факты лезли ему в голову. В разбитую, всю в ссадинах голову. Конечно, Хан попытался все скрыть, по возможности, наклеил пластыри и держал голову опущено, однако если приглядеться — все и так было понятно. Ему просто повезло, что никто на него и не глядел. Одноклассники были заняты уроком, да и друзей особо и не было. Поэтому всем всё равно. Никто не смотрел. Слава Богу. Никто кроме Ли Ноу. Видимо он частенько (всегда) сверлил взглядом Хана, и Хан это чувствовал. Его раздражало само существование богатенького подонка, а еще больше его раздражало то, что они одноклассники. Ли Ноу был старше, и по правилам этикета Хан должен был обращаться к нему в вежливом тоне. Как можно было догадаться, это последнее, о чем думал Хан. Прозвенел звонок. По придуманной Джисоном своенравной традиции, он теперь выходит последний. Проходящие мимо одноклассники даже не глянули в сторону новенького, от чего он испытал сначала облегчение, а потом нотку грусти. Класс опустел, но периферийным зрением парень увидел что за несколько парт сзади от него все еще сидит Ли Ноу. Будто прочитав мысли Хана, он встал и направился к выходу. На мгновение Хан слышит этот мимолетный звук рассечения воздуха, звук замаха и ловит неожиданный подзатыльник. У Хана зазвенело в ушах, взгляд подкосился. Он все еще не отошел от ночи, и тут снова — рукоприкладство. Хан ненавидел его всей душой. Одновременно с этим он мечтал сейчас просто врезать Ли Ноу по самые гланды, размазать по стенке, просверлить череп и вылить пустоту, так называемый, мозг о окно кабинета химии. Это было его самое заветное желание. Он уже было собрался встать, как вдруг осознал всю плачевность собственного состояния. Джисон не может даже пошевелиться, не то, чтобы затеять драку. Сознание все еще мутное, кровь хлещет у висков, давление тоже скачет. Нет, сейчас не время. Сейчас он снова потерпит. — Ненавижу тебя,- всё что смог выдавить из себя Хан. — Приятно слышать, неудачник,- не оборачиваясь, крикнул хулиган, и скрылся за дверьми кабинета. Джисон еще какое-то время сидел за партой, пытаясь собраться с мыслями и с силами, чтобы встать и пойти на следующий урок. Было тяжело. По пути, в коридоре, он слышит знакомый, солнечный голос. Затем его глушит лунная соната. Затем снова стало светло. Это Ликс и Хёнджин. Ох, они же сейчас меня увид… — Приветууули Джисони!^^,- кричит в догонку Феликс,- мы тебя ждём, ждём, а ты все никак не выходишь. Что-то случи…,- маленький принц догнал Хана и ему хватило секунды, чтобы взглянуть Хану в глаза, разузнать обстановку и сложить два плюс два. — Да как он посмел! Джисон, как ты себя чувствуешь? Хёнджин, быстрее посмотри, что стряслось! Нашего милейшего Джисона обидели! Что за неподобство! Хёнджин ускорил шаг и узрел весь ужас, творившийся на лице Хана. — О боже. Ну почему, почему они пришли именно сейчас? Все же шло так хорошо, я с ними подружился… Феликс с Хёнджином переглянулись. — Сейчас ты идешь с нами. Пропуск урока я улажу,- сказал Ликс и повел Джисона за собой куда то вдаль коридора. — Сюда, — Феликс чуть потянул его за рукав. Он вёл его быстрым шагом по извилистым коридорам школы. Вокруг тишина, почти как в больнице ночью, лишь только где-то вдали слышен звук толпящихся учеников. Хёнджин замыкал цепочку. Его лицо было сосредоточенным, губы поджаты. Джисон шёл между ними, не сопротивляясь. Казалось, он потерял возможность что-либо решать ещё вчера. Они вошли в комнату. Солнечные лучи пробивались сквозь занавески, недопитый кофе с запахом ванили скромно стоял на столе, уютная прохлада царила вокруг только что вошедших парней. Джисон заметил это всё мельком, как из глубины воды. — Садись, — сказал Феликс, указывая на мягкое кресло, — Ты в безопасности, клянусь. Мы не уйдём, пока не убедимся, что всё в порядке. Рассказывай. Джисон опустился, откинулся назад и закрыл глаза. Он пытался подобрать слова, но рот как будто отказывался открываться. Все в голове смешалось. Тело ныло. Лицо пульсировало. В мыслях — та самая поляна, огонь, руки, смех, унижение. Он вздрогнул. Не хотелось привлекать внимание, перенимать на себя весь фокус, да и вообще хоть как-то выделяться. Хан любил быть немножко в стороне — не полностью алиенироваться, а сдвинуть от себя эту оболочку ненужного внимания, но все равно быть членом общества. Поэтому рассказывать о своих чувствах всегда было задание со звездочкой. Ты становишься уязвимым котенком, когда открываешься, и твой тыл открыт. Начать было сложно и неохотно. Феликс сел напротив, поставил пальцы рук домиком, и ждал, не торопя, когда Хан будет в силах начать свой рассказ. Хёнджин остался стоять у стены, как будто охранял. Он скрестил руки, одной ногой упёрся в стену; лицо было очень взволновано, и даже напугано. — Ну… он как-то узнал, что я ходил к вам в гости, и еще, что я опоздал на комендантский час, — начал Джисон тихо. — А потом, что меня еще не приняли официально. Сказал, что это ритуал, это типа… обряд. "Посвящение". Я думал — это прикол. Ну, проверка. Как же я ошибался. Ублюдок. — Блять…,- сказал Феликс со злостью, почти шёпотом. — Потом всё… всё превратилось в игру на выживание. Они связали мне руки, раздели до гола. Везде грязь и смех. Он толкнул меня. Кричал. Кто-то ещё был с ним. Меня избили. Потом высыпали мне какой то порошок. А я решил что я главный герой и могу ему съязвить, но моя память кончается на том, как сразу после моих слов он замахнулся, и, видимо я уже вырубился. Не знаю… голова до сих пор раскалывается. — …Только он? — хрипло спросил Хёнджин. — Нет. Кто-то был еще. Чанбина я точно помню, еще какой то тип с пирсингом в брови и огненными волосами. — А, Рыжий. — Но главным был Ли Ноу. Он… наслаждался этим. Да кто он вообще такой? Этот выблядок… Феликс медленно выпрямился. Он долго молчал. Его губы побелели, а взгляд изменился до неузнаваемости. Того солнечного мальчика уже не было, теперь проснулась его темная сторона. Хёнджин застыл. Он прижал руку к стене, будто боялся, что сейчас её проломит. — Это… — начал Ликс, но голос у него дрогнул. — Никто не проводил обряд с тех пор, как… Он замолчал. — …С тех пор как один мальчик получил травму. Сломал позвоночник, — закончил Хёнджин. — Его перевели в другую школу. Официально — по семейным обстоятельствам. Неофициально — он чуть не умер. — Это было пять лет назад. Пять, мать его, лет, — Феликс встал, как будто ему не хватало воздуха, и начал шагать по кабинету. — Мы думали, что эта традиция сдохла, и никому в голову не прийдет снова вернуться в прошлый век и калечить людей. Хан не знал, как реагировать. Это немного не то, что он ожидал услышать. Феликс развернулся к нему: — Слушай внимательно. С этого момента — ты под нашей защитой. Мы предупредим всех на Южном кампусе. Если он ещё раз прикоснётся — клянусь, Ли Ноу пожалеет, что родился. — Хах… спасибо вам, но, правда, не стоит. К тому же он учится со мной в одном классе. Я живу там же, где и он, — тихо сказал Хан. — Я не могу сбежать. Да и не хочу. Тогда, в лесу, я был один против их всех. Если вдруг что, я смогу себя защитить. Но знайте, я вам очень благодарен. Наступила тишина. Хёнджин подошёл ближе. Его голос прозвучал неожиданно твёрдо: — Тогда не сбегай. Но знай, что ты не один. Феликс кивнул. — Будет сложно. Но ты не один. Просто не делай глупостей. Не пытайся разобраться с ним один! Не нужно. Хан кивнул. Потом ухмыльнулся. Он не верил им до конца. Он вообще никому не верил. Но было странное, почти забытое ощущение — будто кто-то рядом. — Ничего не обещаю,— сквозь мимолетную улыбку промолвил Хан. — Ну и дурень,— закатил глаза Хёнджин.

***

Чонин молчал пару дней. На самом деле, младший — очень хороший и понимающий сосед. Он понял, что что-то не так. Он понял, что Хан не хочет об этом говорить. Чонин молчит. В один момент Джисон сам решил прервать эту тишину. Парень был благодарен соседу за то, что тот не лезет. Но все это время Джисон думал про Ли Ноу. Почему он ведет себя так отвратительно? Может ему самому плохо? Эмпатичная сторона Хана не давала ему спокойно жить, хотя ее было недостаточно, чтобы перекрыть всю ту ненависть, что таилась уже глубоко в сердце. Чонин сидит на полу, спиной к кровати, и медленно ест лапшу, мотыляет ножками в стороны. Хан — за столом, что-то смотрит в ноутбуке, но явно не учится. Тишина. Только мягкий шелест палочек по упаковке лапши. — Он всегда был таким? — неожиданно спросил Хан. — Ли Ноу. Чонин смотрит в сторону, глаза округлились от удивления. Потом кладёт палочки. — Нет. Раньше он был другим. Да ладно. — Каким? — Не знаю. Просто… нормальным. Даже замкнутым, я бы сказал. Была у него та же компания. Но… он не был жестоким. Он даже пару раз заступался за младших. — И потом вдруг стал садистом? Чонин медленно качает головой: — Где-то год назад, может чуть больше. Будто что-то произошло и он стал совсем другим. Отстранённым. Озлобленным. И школа... как будто специально всё спускает ему с рук. Ну, он всегда отбывает наказания, просто их так много… Хан вслушивается в рассказ Чонина. Его мозг уже строит цепочку, он придумывает все возможные варианты. Он ещё не знает, как далеко она идёт. Но всё внутри шепчет — в этой истории не всё так просто.

***

Коридор был почти пуст. Лишь редкие шаги эхом отражались от старых деревянных полов, и временами хлопала дверь одного из кабинетов. Сквозь высокие окна проникал серый свет — день был пасмурным, с небом цвета промокшей бумаги. А оконная рама была прекрасней некуда. Хан Джисон шёл быстро, прижимая к груди стопку учебников и тетрадей. Он знал, что задержался после занятий — учитель истории попросил его помочь разобрать книги в кабинете, и некоторые взял себе почитать. Но теперь коридоры были почти пустыми, и это внушало странное беспокойство. Он старался дышать спокойно, но сердце всё равно грохотало где-то в груди, как молот по броне. Не дай Бог, я снова его встречу. — Эй, придурок, — раздался голос позади. Резкий, и, к сожалению, узнаваемый. Джисон остановился на долю секунды. Он не обернулся. Просто выдохнул медленно, пытаясь держать себя в руках. Голос Ли Ноу приближался. — Что, молчишь теперь? А мне казалось ты любишь разговаривать, такой болтливый был. Хан стаератся сохранять тишину. Он сделал шаг вперёд, пытаясь идти куда шёл. — Эй, ты куда? Я с тобой разговариваю. В тот же момент что-то мелькнуло сбоку, едва Джисон успел заметить, как уже падает вниз — резкий толчок в ногу. Кто-то незаметно подставил подножку. Книги полетели вперёд, из руки выскользнула ручка, и он сам, не успев сгруппироваться, упал на пол, больно ударившись коленом и кистями рук. Тупая боль пронзила ногу, и ладонью он сильно ударился об угол стены. Ли Ноу присел на корточки возле Джисона и смотрел на него невинным лицом. — Ай-ай, — послышался фальшиво-сочувственный голос. — Ну как же так, юный археолог. Опять на раскопках? Джисон из-под лоба смотрит на него. Держит себя в руках, хотя внутри пылает гнев. — Это история. Ты о таком наверное и не слышал. Ли Ноу встал и подошёл ближе. Его тень накрыла Джисона. Он пнул одну из тетрадей, та скользнула по полу, ударившись о стену. — Что у нас тут?.. История Древнего Рима. О, неужели скучаешь по гладиаторским боям? Как мило. Могу устроить. Он наклонился, поднял книгу и перелистнул пару страниц. — Смотри, у тебя тут даже подчёркнуто. Ты что, реально в это вникаешь? — он фыркнул. — Ха, ну и ботан. Сьеби нахуй. Когда ты уже наиграешься? Я еще недостаточно окреп чтобы дать сдачи, жалко. Хан медленно опустил взгляд. В глазах пылала злость, но он молчал. В этой тишине что-то висело, как струна, натянутая до предела, и вот-вот лопнет. Ли Ноу смотрел на него сверху вниз. На секунду — лишь на одну короткую, но настоящую секунду — выражение его лица изменилось. Исчезла усмешка, исчезли эти маски безразличия и превосходства. Появилось что-то другое. Почти… боль? Или удивление? Но мгновение тут же прошло. Лицо вновь стало каменным. — Береги руки, Джисон, — бросил он. — Они у тебя какие то через чур нежные,— бросил Ли Ноу, добавляя нитку надменности в его слова. И развернулся, уходя, оставляя после себя запах мятной жвачки и чего-то чужого. Джисон не двинулся с места. Он не подбирал тетради. Он просто сидел на полу, упершись лбом в холодный паркет, и сжимал кулаки так сильно, что ногти врезались в ладони. Он не понимал, почему тот продолжает лезть к нему. Почему он всё время наблюдает. Но самое главное — почему глаза у него смотрят не как у насмешника, а как будто — он сам тонет. Все таки Джисон нашел силы подняться и собрать свои разбросанные вещи. Учебника по истории не было. Хулиган унес его с собой. Может хоть чему то научиться, еблан.

***

На улице моросил дождь, ленивый и тёплый, будто осень решила не спешить с холодами. Северный кампус погрузился в привычное воскресное оцепенение: в воздухе витал запах уютной лени, смешанный с ароматом тушёных овощей, пряностей и хлеба. В большой общей гостиной, что находилась на первом этаже старого здания с резными окнами и скрипучими лестницами, горел камин. Его пламя играло бликами на стенах, заставляя тени раскачиваться в ритме потрескивающих дров. На журнальном столике разложена мягкая клетчатая скатерть, поверх неё — две настольные игры: одна уже почти окончена (кажется, Чанбин снова выигрывает), вторая только-только начата. Крис, растянувшийся в кресле у окна с чашкой травяного чая, посмеивался, наблюдая за спором Чонина и Джисона по поводу правил. — Нет, ты не можешь перепрыгнуть сразу через двух! — упрямо твердил Чонин, указывая пальцем на игровое поле. — Так делают только жулики и Чанбин. — Спасибо, я рад, что мы теперь одно лицо, — весело отозвался Чанбин, подмигнув. — Ну, может, тогда и я жулик, — пробормотал Хан, прижимая к себе подушку и чуть улыбаясь. Впервые за долгое время он чувствовал, что здесь — безопасно. Свет, тепло камина и смех… Всё казалось почти нереальным. Как будто за стенами этой комнаты не существовало ни Ли Ноу, ни боли, ни страха. Только мягкий свет камина, доносившийся с кухни аромат еды и потрескивание древесины. Из кухни послышался голос: — Объявляю ужин готовым! Всем вымыть руки и не устраивать бойню за пирог! — Это была миссис Грейс, домоправительница Северного Кампуса. Женщина лет шестидесяти с вечной заколкой в форме перышка в волосах и взглядом, в котором смешивались строгость и абсолютная материнская доброта. Она жила здесь уже много лет, пережила несколько поколений студентов и знала каждого из них как облупленного. — Чонин, не забудь полотенце для кастрюли, — напомнила она из-за двери. — Уже иду! В столовой был накрыт огромный стол, на котором красовались кулинарные произведения миссис Грейс: канапки с фуагра, жареные стейки с темьяноми маринованные помидоры — не слишком острые, как любил Джисон. По центру стояла большая кастрюля с горячим супом, из которой шел пар, обволакивая лица ребят, когда они собирались за столом. — Это просто… рай, — прошептал Хан, глядя на еду. — Это всего лишь миссис Грейс, — усмехнулся Чанбин. — Но, пожалуй, ты прав. Ребята сели вперемешку — кто на стуле, кто на подушке у очага. Чонин специально подвинулся, чтобы Хан сел рядом (не дай Бог он сядет снова на место Ли Ноу). Во взгляде мальчика было что-то утешающее и тёплое. — Знаешь, ты отлично вписываешься, — сказал он негромко. — Я рад, что ты с нами, и вроде как все хорошо. Хан сначала промолчал, но затем кивнул. — Я тоже рад. Честно. Все отлично, кроме одного но. Ли Ноу. Где-то рядом заиграла музыка из колонки, кто-то тихо напевал припев известной баллады, а кто-то — ковырялся в настольной игре, уже забыв про еду. Миссис Грейс подошла и поправила плед на плечах Чана, пробурчав: — Не простудись мне, герой. А Хан… он просто вдыхал аромат еды, слышал смех, чувствовал тепло и впервые за долгое время — позволил себе немного, совсем чуть-чуть, поверить, что он может быть частью чего-то большего и хорошего. Чего-то настоящего!

***

Джисон рассекает воздух, скопившийся над ступеньками школьных коридоров. Настроение было отличное! Он получил А+ с истории и искусства, поэтому улыбка на все тридцать два зуба. Минует некоторые ступеньки, перепрыгивая и поворачивает на нелюбимую часть здания. Она косвенно принадлежит Ли Ноу, а еще там сейчас должна быть химия. Он шел, опустив плечи, придерживая рюкзак за лямку. За последние несколько дней раны на лице почти зажили, синяки сменились бледными пятнами, и если не смотреть внимательно — можно было подумать, что ничего и не случалось. — Воооу, — голос за спиной. Резкий, почти ленивый, но какой же наглый. Хан обернулся — конечно. Ли Ноу. В полоборота, как всегда, с этой своей хищной полуулыбкой, — Живой ещё? А я уж начал скучать по твоей тупой морде. Толпа учеников текла мимо, будто не замечая напряжения между ними. Кто-то смеялся, кто-то спешил на следующий урок. Но Хан видел только его. Ли Ноу подошёл ближе, почти вплотную, и ткнул в его плечо, будто проверяя, сколько он выдержит. — О, прости. Всё ещё такой же хрупкий? Может, в следующий раз тебя понесёт прямо на носилках? Ох, сука. Лучше тебе сейчас уйти отсюда нахуй. Хан молчал. Он сжал кулаки, пытался дышать ровно. Но давление, гул в ушах, память о той ночи и ощущение, будто в нём снова загорается пламя... — Слушай, может, ты просто скажешь спасибо, а? Не каждый проходит через это. Посвящение — дело элитное. Ты должен гордиться. Даже сейчас вспоминаю твое полуголое тело и как ты дрожал, ах, воспоминания!,— Ли Ноу вскинул руками,— Что это у тебя за рюкзак, кстати? Такой отстойный, кто бы мог такое вообще купить. Нищеброд. Секунда — и кулак летит в сторону Ли Ноу. Хан не рассчитывает на удар, но попадает точно в скулу. Резкий звук, почти хруст. Ли Ноу отшатнулся, прикрыл лицо рукой, глаза расширились — не столько от боли, сколько от неожиданности. Посмотрев на пальцы, увидел кровь со скулы. А потом, в долю секунды, на него тоже накатывает волна ярости. Ли Ноу скидывает с себя портфель куда-то в сторону, и тот с тупым грохотом падает на отполированный паркет. Пока Хан сам стоял в шоке и разглядывал свой кулак, Ли Ноу толкает его обеими руками в туловище, Хан спотыкается. Но не успев упасть назад, Ли Ноу ловит его за галстук, и, элегантно, тянет к себе. Сильный удар по лицу пронзает Хана. Его голова отметнулась в сторону за рукой обидчика. Это было раза в три сильнее, чем я его ударил… — Ты мразь, осознаешь, что ты творишь!,— кричит Ли Ноу. Хан одним движением руки отвязал галстук и замахнулся ногой прямо в грудь своему оппоненту. Тот, словив удар по солнечному сплетению, падает на спину, стараясь поймать воздух. Хоть он и был повержен, Ли Ноу успел в лежачем состоянии сигануть своей ногой по ногам Джисона, чем тоже сбил его с ног. Теперь они оба валяются на полу. Как раз в миг последнего удара по кабинету уже нёсся учитель химии, и в недоумении от происходящего отправил обоих дебоширов в кабинет директора. О нет. Парни поднимаются сверлят друг друга свирепыми глазами. Ли Ноу без всяких прелюдий встал и пошагал прямиком к директору. Хан немного замешкался, поднимая свой рюкзак. Рюкзак ему подарила его покойная бабушка. Хан очень ее любил.

***

Они сидят на двух противоположных сторонах комнаты. Ли Ноу — расслабленно откинувшись, будто здесь частый гость. Хан — с прямой спиной, как на допросе. Директор Мистер Клейтон, высокий мужчина с сединой у висков и аккуратно подстриженной бородой, долго молчит, перебирая бумаги. Потом поднимает глаза. — Это неприемлемо. Оба. Драка на перемене? Вы хоть понимаете, как это выглядит со стороны? Хан сжимает кулаки под столом. Он уже готов получить отповедь. Ему не привыкать. Да и Джисон честный человек, готовый нести ответственность за свои поступки. Но потом директор делает нечто странное — он оборачивается к Ли Ноу и говорит: — Минхо, я думал, мы это уже проходили. — Он начал, — бросает Ли Ноу, глядя вбок. — Ты меня разочаровываешь. — А меня все в этом мире разочаровывает! Так его зовут Минхо? Неплохое имя. Но сам он плохой. Хан молчит. — Минхо, по статуту школы ты должен быть выгнан еще 4 драки назад. Хан Джисон, вы осознаете всю серьезность вашей сегодняшней оплошности? — Конечно, Мистер Клейтон, я прошу прощения за мое опрометчивое поведение. Я постараюсь больше такого не допускать. — Минхо? — Я прощения не прошу. Давай уже эти бумаги. Мистер Клейтон смотрит на Ли Ноу взглядом, полным разочарования и угнетения. Грустно вздохнул и выдал лист бумаги Ли Ноу. Тот быстренько что-то написал и передал Хану. Парень не понимал, что это вообще за лист. Начал вчитываться. «Документ о неразглашении внутри-школьных происшествий… Обязуюсь вести себя приемлемо… Ученики Хан Джисон… (подпись) и… Мир замирает. Минхо Клейтон… (подпись). Хан поднимает глаза. Его тело буквально цепенеет. Он медленно переводит взгляд на Ли Ноу. Тот напрягается, чуть дергается уголком губ, но не смотрит в ответ. Наоборот, он даже прятался от возможных взглядов Джисона. Хан вдруг понимает — вся школа, весь этот кошмар, вся эта жестокая структура... она не просто позволена. Она выстроена семьёй. Ли Ноу — сын директора. И Хан — только что ударил сына директора. Но Мистер Клейтон был больше обозлён на Минхо, чем на Хана. Хана, директор даже не замечал.