Чувство дежавю

Прошло две недели. Две невыносимых недели в полуразрушенных, промерзших хибарках с просевшими крышами и подкосившимися стенами, со скудной пищей, изнуряющим трудом и постоянным беспокойством, настороженностью, с затаенным дыханием, будто где-то неподалёку бродит враг. Они все ещё разбиты, все ещё не готовы дать отпор да и вряд ли когда-либо будут готовы. Не в этом мире. А пока им остаётся лишь пытаться выживать здесь, в заброшенной деревушке, пытаясь хоть как-то улучшить качество проживания в ней. Впрочем, этим занимались в основном те, кто не умел держать оружие в руках. Воинам тоже приходилось несладко — только оправившись от ран, полученных в неравной борьбе с Легионом, они вновь брались за рукоятки своих железных товарищей и шли в дозор. Иту эта участь также стороной не обошла.

• • •

Было особенно промозглое, мрачное утро. Небо затянуто низкими свинцово-серыми облаками, вот-вот готовыми низвергнуть на не менее серую землю водопады ливня, в отдалении, за вышками и сосновым бором, потягивается, отходит ото сна могучий гром, разрывая безмятежную мелодию утра с ее шепотом деревенской речки, шелестом листвы и скрипом ставней резкими, протяжными раскатами, как нагнетающим ревом. С одной крыши на другую прыгали чернокрылые вороны; с приходом выживших они тоже обосновались здесь, и это понятно — из этих выживших впоследствии выживали не все, а где уж там найти время для организованных похорон, если ты сам буквально в паре шагов от того, чтобы заставить других ломать голову над тем, как отправить тебя в мир иной по достоинству? Такая гнетущая атмосфера не могла не испортить настроение бывшему защитнику Купола… Хотя, если так подумать, когда у него было хорошее настроение? Пара глотков воды из фляжки и ещё столько же для подготовки утреннего пайка — скудно, но лучше, чем ничего. Немного утихомирив голод, вестник проходит к выходу из лачуги, по пути подобрав пригревшуюся в углу иайдо-катану и маску-респиратор. Без последней поход в некоторые зоны Пустошей можно сравнить с самоубийством. Конечно, сначала потрёпанные тяжёлым походом вояки не очень-то и верили в то, что какой-то бирюзовый пар сможет одурманить им голову и обратить их в призраков аномальной зоны, мотыльков, но когда парочка их близких друзей предстала перед Боло именно в таком обличии, все вдруг резко передумали оставлять маски дома. То было и правда отвратительное зрелище. Бледные, будто трупы, с пустыми взглядами и в оборванных лохмотьях, со всклокоченными волосами, они возились туда-сюда около Канцлера, вытягивая свои тощие бледные руки к парочке колб, закреплённых сбоку на доспехе мужчины. Иту, увы, посчастливилось стать одним из тех, кому Боло уже через несколько минут после произошедшего приказал найти для этих чудиков изолятор или хотя бы его подобие. Но только это была лишь половина всего дела, — несмотря на своё костлявое телосложение мотыльки вырывались и брыкались сильнее некоторых пленных воинов-легионеров, попадавшихся им в разведке несколько лет назад. Помотав головой, темноволосый рассеял не самые приятные воспоминания и, нацепив респиратор на шею, вышел из дома, скрипнув дверью. Кто бы мог подумать, что в это серое, дождливое утро судьба этого молодого человека изменится настолько, насколько он даже и не мог себе представить.

• • •

Очередной раскат грома заставляет действовать быстрее. Проливные дожди в это время года не щадят никого, а ужасно густые, ядовитые туманы, поднимающиеся в Пустошах во время ливней и подавно. Ее респиратор сделан на скорую, но умелую руку, к сожалению, из подручных материалов. Будь у неё с собой что-нибудь получше повреждённого шлема фельдшера, пары побрякушек и железяк, маска точно вышла бы на славу, такая, что все товарищи-кочевники бы обзавидовались. Да что уж там кочевники, вестники со своими заводскими респираторами бы тоже смотрели на ее творение с молчаливой завистью где-то там, за холодным и равнодушным взглядом, который присутствует на их безучастных физиономиях постоянно. Поправляя своё изобретение так, чтобы оно не съехало с переносицы, темноволосая девчушка не без больших усилий сдвигает в сторону булыжник и, моментально присев на корточки, начинает копошиться в мелких обломках, будто собачка в земле, зарывая кость. Но если та прятала своё сокровище, то Джет искала. В эти тяжёлые дни сокровищем могло стать практически все, что раньше считалась абсолютно пустяковой вещью: жестяная посуда, запчасти, ковры, фляжки, мешки, ножи да и любое холодное оружие в целом, можно даже поломанное. Люди были готовы обменять любую оставшуюся вещичку на то, что им необходимо, Джет прекрасно это знала, а потому перепрофилировалась из ученицы боевой школы в первоклассную мусорщицу буквально за считанные дни. Больше богатой добычи там, куда никто не ходит. А куда никто не ходит? Верно, в зону аномалий. Девушка и знать не знала, в чем вообще была опасность этих самых аномалий и так ли они опасны на самом деле, как о них говорят, но она твёрдо была уверена в том, что из разрушенного поселения близ рухнувшей теневой вышки сможет вытащить немалое количество так нужного людям барахла. Закидывая мешок с будущим товаром за спину, она идет вперёд, жмурясь в попытках разглядеть хоть что-то за пеленой тумана. Надо вспомнить, что она видела до того, как зашла в это иссиня-серое море. Справа в метрах десяти лежал обломок стены, а там дальше, слева, ещё дымящийся кусок столба вышки, за ним, в метрах тридцати, стена ворот, но они тоже сломаны, так что можно без труда перелезть. Погружённая в размышления и туман, Джет неспешно идёт вперёд, пытаясь представить себе силуэты разрушенных зданий на должных местах. На удивление у неё очень хорошо получается в этот раз: видно стену, там основание столба, но отчего-то оно не наклонено, да и стена целая, без облупившейся краски. Девчушка задумчиво хмурится и лишь пожимает плечами, встряхивает головой… И тут же с криком отскакивает в сторону. Перед ней стоит мальчик лет пяти и изумлённо хлопает глазами. В одной руке у него завёрнутый в бумажонку ещё тёплый пирожок, а в другом игрушечная обезьянка с разноцветными пёрышками на голове. «Может, это и есть аномалии?» — думает про себя Джет и на всякий случай осторожно сокращает дистанцию и тыкает пальцем ребёнку в лоб, на что тот лишь смеётся. «Тётенька, вы какая-то странная», — говорит он, чуть сдерживая смех да затем откусывая пирожок. Сочный, ещё горячий, с капустой. Живот девушки предательски заворчал, говоря то, чего та бы и в жизни наверное не сказала бы первому встречному, будь он даже малолетним мальчишкой. «Есть хотите? Что же вы молчите? Пойдёмте, мама как раз ещё не закончила с пирожками. Думаю, она не будет против», — не унимается малыш, хватая Джет за руку и ведя ее по выстланному плиткой… тротуару? Кочевница вдруг поднимает голову. Перед её глазами предстало мирное поселение Династии с аккуратными домиками, узкими улочками, низкими деревцами и торговыми лавочками на небольшой площади. Быть того не может. Глазея на все и вся сторонам, она замечает самых обычных жителей-династов: детей, стариков, мужчин и женщин, видит носящихся по улицам собак, заливающихся предгрозовыми песнями птичек. На душе становится тепло, приятно, словно все происходящее правильно, оно ведь так и должно быть, да? Вот она, Династия, вот она, Джет, тоже часть Династии. Сейчас, после прогулки по городку, она возьмёт лошадь и направится в другое поселение, где живет ее родня, друзья из боевой школы, а завтра она встанет пораньше и придёт на тренировочный двор за полчаса до начала занятий, чтобы успеть попрактиковаться во владении саблями. И теневыми приемами. Конечно, разумно было скрывать такой дар, особенно если не умеешь его контролировать, и учиться усмирять его как-нибудь в одиночку, тихонько, чтобы под ухом не жужжал шмелем старый учитель, причитая, что это не теневая энергия в ней так сильна, а просто она сама ленится и не хочет прилагать никаких усилий. Так, в забытье, Джет с мальчишкой и доходят до одного домика с рыжеватой крышей. Во дворе под навесом стоит стол с тарелками, наполненными различными яствами, до боли знакомыми и любимыми кочевницей. Ее бабушка готовила такие же ароматные пирожки, мама делала отменный сладкий тофу, а вместе с тётей они по выходным лепили баоцзы. Да, та семья была приемной, но за годы жизни вместе они стали ей как родные. Тихий всхлип. Джет прижимается спиной к стене и, зарываясь в накидку, начинает тихонько всхлипывать. Все это слишком сильно напоминает ей дом, в котором она жила, в котором ее любили и она любила их всех. Теперь же они мертвы, все, и ей любить больше некого. Ее отныне тоже никто не любит.

• • •

Тихий плач слышен прекрасно, если вокруг гробовая тишина и больше ничего. Именно этот звук и привлекает внимание идущего в дозоре вестника. Получше закрепляя респиратор на лице, тот включает специальные линзы и тут же опускает пятерню на рукоять катаны, — вдруг плач ему просто слышится? Теневые твари известны тем, что могут прекрасно имитировать многие звуки, плач точно не будет исключением. Суета города-призрака недосягаема для сознания мужчины — оно защищено надёжной заводской маской. Джет, конечно, зря думала о том, что ее самоделке будут завидовать вестники: ни линз, ни качественных фильтров у неё не было, а у них все в комплекте, да ещё и фонарик в придачу — вдруг кто пойдёт в дозор ночью. Тёмный силуэт выделяется на фоне тёплых и пёстрых тканей нарядов слишком хорошо, его не получится не разглядеть даже сквозь слёзы. Белая маска с чёрными и оранжевыми вставками, серо-коричневый плащ, слабо поблескивающие щитки доспехов на плечах, катана в руке. Джет при этом была не менее лишней на этой безмятежной картинке. Ее тускло-горчичное одеяние с рваной зелёной накидкой и причудливой формы самодельная маска выдавали ее не хуже, чем вестника его мрачный наряд. «Идём. Здесь опасно», — доносится откуда-то слева искажённый динамиками респиратора мужской голос. Кочевница, утирая слезы тканью платка, накинутого на шею, наоборот, делает шаг назад и горько выдавливает: — Ага, ещё бы. Ты вестник, а вам, вестникам, доверять никогда нельзя. — День-два и ты обратишься в мотылька, это если повезёт, а если нет, то в теневую тварь. Вестник говорит правду, она и сама это знала, знала, что ее ждёт, погрузись она в беспамятство на этих прекрасных улочках тихого селения. Но факт того, что она признает свою оплошность и последует за ним, за вестником… — Ты горделива там, где это не требуется. — Я сама знаю, когда и где мне требуется быть горделивой. Все это начинает подбешивать её. На эмоциях она резко достаёт из-за спины верные сабли и, замахнувшись, делает выпад в сторону незнакомца. Лязг металла — он выставил твёрдый блок катаной, ну конечно. Недовольство сменяется гневом, а гнев, словно вспыхнувший на спичке огонёк, поджигает фитиль, теневой фитиль. Глаза заволакивает бирюзовая пелена, а чёрные струйки тумана начинают ползти прямо из глаз. Яростный воинственный крик, резкий прилив сил. Ненадолго, но должно хватить. Джет с трудом контролирует свою теневую форму, точнее, практически ее не контролирует. Иту прекрасно это видит; наверное, будь перед ним какой-нибудь парнишка-первокурсник из Академии, с трудом научившийся направлять свой хиленький теневой дымок в указанную наставником сторону, мужчина возможно бы даже и подшутил, начал подстрекать, но здесь случай был совсем другой, непохожий на остальные: бедная незнакомка будто пыталась не только направить свою энергию, но и подавить её, как будто та готова была взять и выплеснуться наружу разрушительной волной. Вестник отступает назад, концентрируя внимание на непредсказуемых пируэтах темноволосой. Вот она пытается сделать вертушку с саблями, излюбленный приём династов, но тут же ее подхватывает вихрем, заносит в сторону, и она уже не понимает, что происходит, теряет контроль. Теневой ураган беспорядочно кружит по площади, грозно надвигаясь в сторону того, против кого Джет и хотела применить этот злосчастный приём. Знакомое чувство. Чувство, когда тебе дарована сила более разрешительная и могущественная, чем остальным, и ты, силясь приструнить ее, усмирить, делаешь только хуже: что себе, что другим. Однажды во время практики теневого приема с иайдо-катаной он убил человека. Случайно. Но оттого на душе было лишь еще более горько и противно. — Эй, заканчивай, я уже устаю держать блок! — Я… я пытаюсь! Оно не слушается! Теневая энергия не останавливается! — растерянный, покрытый такой же бирюзовой пеленой взгляд широко распахнутых глаз юноши и так даёт понять все без слов. — Давай… пытайся сильнее! Черт, что ж с тобой не так? — Я не знаю! Не знаю! Я не могу приструнить её! — Иту, нет! Знакомое чувство. Только теперь он все же может спокойно управлять теневой энергией, не позволяя ей брать контроль над собой, насколько бы сильной она ни была. Кровавое воспоминание исчезает также внезапно, как и появляется. Также внезапно сам Вестник опускается к земле, ударяя сжатой в кулак рукой оземь. Он принимает теневую форму мгновенно. Возникший вокруг воина мерцающий барьер энергии останавливает ураган. Меньше, чем через минуту девушка наконец падает на треснутую плитку, отброшенная волной теневой энергии незнакомца. Закашливаясь, она поднимается на локтях, ищет маску сначала наощупь, затем взглядом, но той нигде не видно. Не видно до тех пор, пока вестник не протягивает ей эту самую маску все ещё дымящейся бирюзой, чёрной, словно уголь, рукой. Из теневой формы он выходит несколькими секундами позже и, в отличие от кочевницы, у него на лице маска закреплена прочно. — Давай, бери свою маску, и уходим. Я и так задерживаюсь. В голосе его, на удивление, не звучат нотки надменности — впервые за долгое время. Мало с кем в этом мире Иту начинал диалог своим обычным, не заносчивым голосом. Он не пытался ничего доказать бедной, напуганной кочевнице. Он и сам когда-то был таким же: бедным и напуганным, и это было ужасно. Ужасно настолько, что даже ей, дерзкой мусорщицы с окраин Династии, он не мог бы пожелать такого. Наоборот, ее нужно уберечь, уберечь этот прелестный неограненный алмаз от раскола.