Лоскутное одеяло

Цукаса прилетел рано утром – в половине седьмого он был уже рядом с домом и выходил из машины. Наоко, которая, видимо, ждала его в кафе, вышла навстречу, как только он остановился. Они крепко обнялись, и простояли так целую минуту, а потом она отвела его в дом, по дороге рассказав, что вчера утром мама выпила жаропонижающее и открыла кафе, но к вечеру она уже едва двигалась. Ее голос звучал глухо, но речь была внятной, без лишних слов и суеты. Цукаса сжимал ее холодную руку и молча слушал, пытаясь представить, как сильно она испугалась. – Мне нужно уехать, – сказала она, когда они закрыли за собой дверь кафе. – Семинар нельзя перенести, и теперь ты здесь, так что все, вроде, в порядке, но мне так стыдно, что я бросаю ее в такой момент. – Ты должна поехать, – целуя ее в макушку, сказал Цукаса. – Я обо всем позабочусь. Вернешься завтра или когда сможешь. Когда они поднялись на второй этаж, Киока-сан спала, так что пришлось вести себя тихо и не шуршать. Цукаса даже не стал раскладывать вещи и просто вытащил свой ноутбук, с тоской думая, что предстояло пользоваться виртуальной клавиатурой и мышкой, чтобы не щелкать клавишами почем зря. Наоко к этому времени уже собралась и теперь ждала его, чтобы попрощаться. Он думал, что весь день проведет рядом с матерью, будет заваривать для нее чай, стирать хлопковые полотенца и по часам давать ей лекарство, но в реальности все получилось иначе. Проснувшаяся Киока-сан была очень рада его видеть, но сразу сказала, что его помощь понадобится, чтобы присмотреть за кафе, а со своими болезнями она справится сама. Цукаса пробовал возразить, но на все его слова она только злилась и отвечала, что так ей станет только хуже. Ей хотелось, чтобы кафе работало даже сегодня. – И как ты жила все те годы, которые мы с Наоко были в Сеуле? – ворчал Цукаса, набирая номер Таки-куна, чтобы вызвать его на работу. Он сидел на полу рядом с ее постелью и слушал, как тоненько попискивал остывавший на плитке чайник. – Это были мучительные годы, хуже не придумаешь, – впервые честно отвечая на этот вопрос, сказала Киока-сан. – Так что перестань волноваться о будущем, самое плохое я уже пережила. – А и я не волнуюсь, – солгал Цукаса. – Я знаю, что ты постоянно думаешь, как мы будем жить, когда я совсем состарюсь, – засмеялась Киока-сан, приподнимаясь и наливая себе горячий чай. Плитка с чайником стояла прямо у изголовья постели, но Цукаса очень боялся таких вещей. Кто спорит, плитка выглядела миленько, да и металлический чайник навевал воспоминания о детстве, но на его взгляд все это было очень опасно, так что он подумывал все-таки убрать плитку и заменить ее обычным термосом. Об этом еще следовало поговорить, а пока что пришлось прерваться на беседу с Таки-куном. Когда разговор с помощником был закончен, Киока-сан продолжила: – Я просто хочу, чтобы это кафе работало столько, сколько это возможно. Пока я еще на ногах, буду его поддерживать. А потом, когда стану совсем старой, закрою его и перееду к тебе. Если я перестану работать, то мне будет уже все равно, в какой стране отдыхать – в Японии или Корее. Я знаю, что умру на твоих руках, а не у Наоко. Думать о таких днях было очень страшно, но Цукаса знал точно, что убегать от таких разговоров просто глупо. Следовало внимательно выслушать слова матери, чтобы в будущем точно исполнить ее волю, проявив уважение. – Ты ведь не боишься этого – что я буду умирать в твоем доме? – Я не хочу об этом думать, но мысли сами лезут в голову, – признался Цукаса. – И каждый раз, когда это происходит, я понимаю, что боюсь совсем другого – того, что ты не захочешь провести свои последние дни со мной. Все-таки я выбрал чужую страну. – Но ведь ты все равно мой сын, верно? И всегда им будешь. От нахлынувшего облегчения захотелось плакать. Цукаса опустил голову, не зная, как выразить свою благодарность за то, что сейчас, даже будучи больной и слабой, Киока-сан развеяла его страхи. Больше всего он боялся, что его мать не пожелает покинуть этот дом, и решит умереть в одиночестве. Конечно, он не позволил бы такому случиться – если бы Киока-сан решила скоротать последние дни здесь, он нашел бы способ провести это время с ней, но для этого пришлось бы оставить семью в Сеуле. Он хотел заботиться о своей матери, но не знал, позволит ли она сделать это. – Через пять минут придет Таки-кун, так что тебе пора спуститься в кухню, – сказала Киока-сан. – В морозильной камере найдешь все, что я приготовила на сегодня. – Я люблю тебя, мама, – поцеловав ее руку и поднимаясь с пола, сказал Цукаса. – И я люблю тебя, – ответила она. – И, кстати, до моей глубокой старости еще лет двадцать, так что не надо заранее убиваться. – Конечно, – согласился Цукаса. Эти двадцать лет никуда не могли от них деться, но теперь, когда они хоть немного поговорили о будущем, Цукаса чувствовал, что его жизнь стала спокойнее. Как будто добавили еще один недостающий кирпичик.