Лоскутное одеяло

В четыре часа утра пришлось проснуться, чтобы проводить девочек в культурный лагерь. Они могли уехать и без него, только с няней Еын, но Соквон решил, что в первую их самостоятельную поездку они должны были отправиться не просто так, а с хорошим напутствием. Вообще, он думал, что ему будут рады, но девочки были даже недовольны – они хотели собраться и уехать как большие, сами по себе, а он испортил все планы, и теперь вся атмосфера «взрослости» на их взгляд была разрушена. Соквону было смешно думать об этом, а еще немного обидно – он поставил будильник и отодрал себя от постели не ради того, чтобы в него стреляли сердитыми взглядами. Завтракать девочки не стали, потому что их должны были покормить в месте сбора уже со всеми остальными детками. Этот культурный лагерь был открыт в садике Арым, но Рин захотела пойти туда вместе с сестрой, и Соквон заплатил за второе место. В течение четырех дней дети могли рисовать, слушать музыку, петь и делать всякое интересное – смотреть специальные фильмы, осваивать творческие игры. Конечно, некоторые родители решили провести там время с детьми, но им разрешалось прийти только после обеда и остаться на ночь. У Соквона была сложная ситуация – девочки отправились в лагерь, а Бин не подошел по возрасту и был крайне этим возмущен. Он тоже очень хотел куда-нибудь поехать, и поэтому Соквон договорился с Пёнхи, чтобы она забрала его хотя бы на один день. Так что сегодня вечером Соквон еще мог пойти и переночевать в лагере, а потом это должна была делать уже няня – оставлять Бина на ночь в одиночестве было нельзя. В пять часов девочки собрались и упорхнули, сияя счастливыми лицами – они вообще не хотели спать и находились в радостно-возбужденном состоянии, потому что впереди их ожидали какие-то неизвестные приключения. Бин проснулся в шесть часов и в половине седьмого его уже забрала Пёнхи, которая решила тоже начать с утра пораньше. Правда, Бина пришлось нести в машину на руках, потому что проснулся он очень условно – поднялся с постели и умылся, но периодически искал место, где бы прилечь и заснуть еще раз. После всех этих волнений Соквон остался в доме совершенно один, но спать ему уже не хотелось. Он вернулся в свою комнату и некоторое время читал книгу, купленную еще неделю назад – это были старые японские рассказы о послевоенной жизни, которые он видел у Цукасы. Авторы были не самыми известными, и их рассказы в большинстве своем были автобиографическими. Даже через перевод ощущалось, что особого писательского таланта у большинства из них почти не было. Впрочем, это и не имело значения – издание хоть какого-то рассказа позволило этим людям поделиться с другими по-настоящему интересным и ценным жизненным опытом. Редакторы старых газет понимали это и публиковали присылавшиеся из разных уголков Японии рассказы, сохраняя настоящие имена. Соквон старался представить, что за жизнь прожили эти люди – в чем-то их истории были похожими, но в деталях очень сильно различались. Возникало ощущение, что он рассматривал один и тот же рисунок с разных ракурсов, и каждый раз видел разную картину. Перевернутую, отраженную, тусклую, светлую, контрастную или блеклую. Каждый смотрел на один и тот же мир своими глазами и позволял читателю сделать то же самое. Ему снилась галерея с фотографиями из разбомбленной Хиросимы, по которой он шел, не видя никакого конца. Среди фотографий были и портреты авторов рассказов и обычные пейзажи. Постепенно военные фотографии вообще исчезли, и в галерее стали появляться совсем обычные, но все еще черно-белые, отпечатанные на плотном картоне и укрупненные снимки. Зернистые кадры со сценами городской жизни – очень красивые и будничные. Кажется, уже даже не послевоенных лет, а годов семидесятых. – А что здесь делают эти фотографии? Они же вообще не имеют отношения к пятидесятым… – Подожди, тут даже девяностые будут, – прямо в ухо прошептал взявшийся откуда-то Цукаса. – А потом и мы с тобой появимся. Соквон вздрогнул, ощутив себя так, словно его хорошенько толкнули в плечо. Пробуждение было не очень приятным – сердце билось с оттяжкой, гулко и почти больно. – Тихо, тихо, – обнимая его и целуя в висок, прошептал настоящий Цукаса. – Прости, я не хотел тебя будить. Просто ты так мило возмущался, что не ответить тебе было бы просто невежливо. – Я… я что… разговаривал во сне? – И во сне, и наяву, – ответил Цукаса, целуя его еще раз и отпуская. Соквон взял его за локоть и не дал подняться, удерживая на постели. Они целую вечность не лежали на ней рядом, а ведь когда-то она покупалась как раз для них двоих. – Так ты отсюда мне про девяностые ответил или мне это тоже приснилось? – Я отсюда ответил. А ты там меня услышал? – удивился Цукаса. – Ага, – кивнул Соквон, притягивая его ближе и укладывая рядом с собой. – Ты хоть понял, что мне снилось? – Нет. Ты просто спросил, откуда взялись семидесятые, я и ответил, что это еще не предел, там и девяностые будут. Просто по смыслу подобрал. – Ну и дела… А ты давно пришел? – Примерно полчаса назад. Хотел полежать с тобой. Давно мы этого не делали. Я вообще хотел детей проводить, но все проспал. – Неудивительно, – хмыкнул Соквон, из-за чего Цукаса тут же придавил его нос пальцами. Правда, сразу же отпустил. – Зато тебя я разбудить успел. Соквон перевернулся, закидывая на Цукасу ногу и обнимая его так, чтобы он точно не вздумал подниматься. Он был в своей домашней одежде – просторной футболке и штанах из толстой хлопчатой ткани. – Я сегодня не пойду на работу, – принимая решение прямо сейчас, сказал Соквон. – И ты никуда не идешь. Мы будем лежать здесь до самого вечера, пока не наступит время идти в лагерь к девочкам. – А там, на первом этаже сидит бабушкин телохранитель, – прошептал Цукаса, устраиваясь в его руках удобнее. – Почему он не поехал с девочками? – Потому что он следит за нами, а не за ними, – ответил Соквон. – О, теперь понятно. Давай будем стонать так, чтобы он все обязательно услышал. Если он еще установил где-нибудь прослушку, пусть передаст эти материалы бабушке, – предложил Цукаса, улыбаясь и почти незаметно играя бровями. – На изучение. Он редко бывал в таком настроении, и Соквону хотелось понять, что такого интересного было именно в сегодняшнем утре. Впрочем, поцелуи были даже важнее, чем причины хорошего настроения Цукасы – до этого поцелован был только висок, но этого было очень мало. – Ты пришел, чтобы полежать со мной, – отодвигая ткань и немного растягивая горловину его футболки, чтобы поцеловать ямочку над ключицей, сказал Соквон. – Это делает меня счастливым. – Тебе очень мало нужно для счастья, – заметил Цукаса, поглаживая его по волосам и явно улыбаясь. – И это значит, что счастья в твоей жизни будет много. Что может быть лучше? Соквон был очень занят, чтобы ответить, но Цукаса и так понимал, что он был согласен с этими словами. Они оба умели ценить маленькие или даже крохотные радости жизни. Хотелось, чтобы и дети научились ценить их в будущем. Спешить было некуда, можно было делать что угодно. Как люди могут постоянно заниматься сексом с разными партнерами? Каждый раз искать новых, потому что старые надоедают. Даже одного человека тяжело изучить и охватить. Соквон чувствовал, как теплая и мягкая ладонь Цукасы лежала в его руке, когда они переплели пальцы, и думал, что никогда не придавал значения этому ощущению. В разное время эта их привычка переплетать пальцы имела для него разное значение. Чаще всего она говорила о том, что Цукаса хотел держаться за него, и от этого становилось тепло и радостно. Сейчас ему нравилось ощущение единения – внутри их соединенных ладоней копилось тепло, которое они поддерживали, сжимая пальцы каждый со своей стороны. – Держаться за руки очень приятно, – сказал Соквон, чувствуя, как Цукаса прижался губами к его шее, прямо к ее основанию. Его поцелуи всегда были мягкими и волнующими. – Мне тоже так кажется, – согласился Цукаса. – Не каждого человека можно взять за руку. «Поцелуй меня еще», – подумал Соквон, сжимая его руку крепче. Вслух повторять эту просьбу не пришлось. Возможно, она совпадала с намерениями Цукасы, а может быть, он ее услышал.