Лоскутное одеяло

Новая традиция уходила корнями во времена его отсутствия – Цукаса понял это почти сразу. Теперь у Соквона и детей был обычай сидеть по вечерам за столом и заниматься своими взрослыми делами – дядя работал, а племянники учились писать или рисовали в альбомах. У Бина был игрушечный ноутбук, экран которого не загорался. Это было и не нужно. Цукаса спросил, почему Соквон не купил ему хороший дорогой ноутбук с работающим экраном, на котором можно было бы играть в тетрис или еще во что-то, но Соквон сказал, что Бину еще рано портить глаза. Справедливости ради стоило отметить, что это был единственный раз, когда Цукаса попытался как-то прикоснуться к этому вечернему таинству. Он заметил, что дети могли высидеть за столом почти полчаса, что было для них очень даже много – обычно они не выдерживали больше десяти минут, а потом начинали носиться вокруг стола или слоняться по комнате. Однако у вечернего ритуала был свой смысл – они как бы принимали участие в работе Соквона и чувствовали себя полноправными сотрудниками, что побуждало их терпеть и сидеть за своими тетрадками и альбомами. Это было удивительно. Цукаса в это время обычно сидел на диване или в кресле, не пытаясь присоединиться – хотелось, чтобы у Соквона было что-то свое с детьми. Что-то отдельное. Все-таки жить с ними постоянно должен был именно родной дядя, так что Цукаса полагал, что чем больше общего у Соквона будет с малышами, тем лучше будут складываться дела. Однако летом появилась новая традиция. Теперь дети несколько раз в неделю приходили во второй дом, где жил Цукаса, и рисовали. Для этих целей были куплены краски, которыми они очень быстро научились пользоваться. Правда, Бину краски не нравились, и он предпочитал использовать их для своих варварских целей – брызгать кисточкой на волосы сестрам, чиркать по их альбомам и даже готовым рисункам. Из-за этого за столиком вспыхивали ссоры, переходившие в настоящие драки. Пару раз столик встряхивался с такой силой, что стоявшие на нем стаканы с водой для промывания кисточек опрокидывались и заливали все, включая чистую бумагу. Потом начинались слезы, причитания, и Бина выгоняли в первый дом, откуда потом его приносили обратно – обычно Цукаса делал это сам, но иногда Соквону тоже приходилось вмешиваться. Видя весь переполох, который начинался за столом для рисования, Соквон решил, что в мастерскую к Цукасе детям входить нельзя. Он несколько раз повторил им, что если они войдут в мастерскую, их ждет хороший нагоняй, и они отнеслись к его словам серьезно. В мастерской Цукаса чаще всего просто работал, но если бывало настроение, он занимался своей картиной. Это была примитивная на его взгляд идея, которая слишком уж прямо отражала то, что с ним происходило, но образ снежных сугробов, расчерченных прямыми колеями, переходящими в цветочное поле, сидел в его голове слишком прочно. Нужно было выпустить его, пока он не раздулся до слоновьих размеров, когда другие образы уже не смогли бы родиться – на них просто не хватило бы места. Цукаса знал, что любой образ, который задерживается в воображении, нужно перенести в реальность, потому что он закрывает дорогу другим идеям, не могущим родиться в этой тесноте. Поэтому он купил холст и принялся работать. Холст был натянут на крепкий подрамник с дополнительными ребрами жесткости, потому что картина вписывалась в длинный прямоугольник. С левого края стелились снежные поля, которые затем разлиновывались колеями. Потом в колеях пробивалась трава, которая, становясь все выше и гуще, вытесняла снег и переходила к цветочному полю. Очень простая картина, но возиться с деталями было той еще морокой. Цукаса тщательно прорисовывал мелкие цветы, которые появлялись в траве и постепенно захватывали все больше пространства, пока не заполняли весь правый край полностью. Он не признавался в этом себе, но придавал этой картине большое значение. Может, потому что она была его первенцем, написанным просто для себя, а не по заказу. Может, потому что в ней было много личного. Он не показывал ее никому, даже Соквону, боясь спугнуть или как-то разрушить ее цветистое настроение. На картине наступала весна. Соквон знал, что картина писалась, но никогда не просил показать ее и не любопытствовал. Видимо, тоже боялся спугнуть. Иногда спрашивал, не нужно ли было чего-нибудь – например, куда-нибудь поехать, чтобы набраться вдохновения. Как-то предложил поездку на Чеджу, сказав, что там даже летом можно увидеть много цветов. Может быть, почувствовал, что картина была связана с ними. Иногда, оставаясь в своем доме в полном одиночестве, Цукаса вытаскивал холст на террасу, чтобы он подышал. При хорошей погоде он даже оставлял его на ночь. Конечно, он делал это не из почтения к суевериям, но ему хотелось, чтобы картина соприкасалась с настоящим воздухом, а не со спертой тяжелой взвесью, наполненной испарениями красок и жидкостей для пропитки материалов. Если он оставлял картину на ночь, то обязательно накрывал чистым полотном, чтобы на готовые слои не налетела пыль. В первый раз Соквон столкнулся с картиной именно в таком виде – она была накрыта небеленой тканью и встречала утро на террасе. Цукаса сидел чуть подальше, на площадке возле задней двери дома – там он пил кофе. Дети еще спали, Соквон сбежал перед завтраком, и Цукаса держал для него вторую чашку. Он ждал его каждое утро, но тот успевал не всегда. На этот раз повезло. Соквон остановился рядом с картиной, держа руки в карманах. Цукаса даже подумал, что он нарочно не вынимал их, чтобы было легче бороться с искушением отодвинуть ткань и посмотреть, что под ней скрывалось. – Это она? Вопрос звучал так, словно там был живой человек. – Она, – кивнул Цукаса. – Иди пить кофе, он уже остывает. – Большая, – заметил Соквон, отходя от картины. Цукаса представил, как было бы забавно, если бы после завершения работы Соквон купил бы картину и спрятал ее где-то в специально оборудованном хранилище с вакуумной камерой из пуленепробиваемого стекла. Конечно, это были просто мысли, причем довольно смешные. У самого Цукасы не было особых планов на эту картину. Он хотел оставить ее в доме и повесить где-нибудь в пустующей комнате до тех пор, пока для нее не появится более подходящее место. Будучи художником, он понимал, что если с его позиции картина должна была дышать, то она еще и должна была получать внимание – то, для чего рождалась сейчас. Поэтому для нее следовало найти место, где ее будут видеть. Но об этом Цукаса старался не думать. Пока что она еще не была готова, и заботиться нужно было только о работе. В сентябре стало холоднее, и Цукаса реже выносил картину – воздух начал сыреть. В последний раз он вынес ее в начале октября и оставил на всю ночь, чтобы она проветрилась. Правда, теперь он накрыл ее более плотным материалом. Ночью к нему пришел Соквон, и они не спали почти до утра – много разговаривали, два раза прерывались на чай. И на секс. Или даже наоборот – много занимались любовью и прерывались на чай и разговоры. Соквон ничего не сказал о картине, хотя явно опять проходил мимо нее. У них было много других тем для разговоров, и спешить было некуда. Няня Еын осталась на ночь с детьми, так что можно было вообще ни о чем не беспокоиться. Ночевали в комнате на втором этаже – не в обычной спальне Цукасы, а там, где была большая кровать. Кровать стояла под большим окном, которое ничем не было занавешено. Почему-то Цукасе нравилось держать его открытым и иногда просто сидеть или лежать в этой комнате, в которую беспрепятственно проходил свет. В некоторые дни он даже фотографировал кое-что в меняющемся освещении – делал снимки с кружками и чашками, не перемещая их и просто возвращаясь в разное время дня, чтобы запечатлеть их в новом свете. Это помогало понять, какой может быть разница между утренним, дневным, послеобеденным и вечерним светом. А еще это было полезно просто для вдохновения. В шесть часов Соквон проснулся и уселся в кровати, глядя в окно. Цукаса нехотя открыл глаза и стал рассматривать его со своего ракурса – с подушки. Соквон был красив даже спросонья, даже со слегка припухшими губами и растрепанными волосами. Почему Цукаса оставил свой телефон в мастерской? Идиотизм. Пока он размышлял над этим и ругал себя за то, что не взял с собой ничего с камерой, лицо Соквона изменилось – он нахмурился и поджал губы. Пришлось подняться и тоже прильнуть к окну. Сверху было видно, как на террасу поднимались девочки. Рин шла впереди, Арым держалась чуть подальше. Из-под новеньких драповых пальтишек сверкали пижамные штаны и ноги в домашних тапочках. – Они идут к картине, – сказал Соквон, и его голос прозвучал так, словно он наблюдал за какими-то очень опасными действиями из засады. – Ага, – кивнул Цукаса. Рин и Арым уселись на корточки рядом с картиной, и Рин приподняла нижний угол ткани, заглядывая внутрь. Они явно не чувствовали осуждающего взгляда своего дядюшки. Цукаса повернулся к Соквону, и заметил, что теперь тот смотрел вниз, на складки одеяла, которым были накрыты их колени. – Что они там делают? – шепотом спросил он, когда Цукаса вернулся к окну. – Ничего. Просто рассматривают нижний край картины. – А если стянут ткань полностью? – Значит, увидят все, что готово на данный момент, – ответил Цукаса. – Никто не умрет, все будет хорошо. – Я же сказал им, чтобы они ничего там не трогали… А они и не трогали. Цукаса наблюдал, как девочки очень осторожно приподнимали ткань, держа ее так, чтобы она не соскользнула совсем, и заглядывали под нее, рассматривая то, что можно было достать взглядом. Они были очень аккуратными. Правда, через секунду Рин случайно выпустила свой край, и ткань упала Арым на голову, из-за чего она осталась наедине с картиной. Правда, под тканью было, наверное, темновато. Хихикая, Рин осторожно освободила старшую сестру от этого покрывала, и они спустились с террасы. Соквон все еще не смотрел в окно. – А теперь что они делают? – спросил он. – Уходят в первый дом, – ответил Цукаса. – Они приходили посмотреть на картину, наверное. Сюда они даже не смотрели. А ты чего вообще прячешься? – Да так… Соквон боялся смотреть на картину. Боялся или стеснялся. Или с ним происходило что-то еще. Впрочем, Цукасе не были нужны точные определения – он в любом случае находил поведение Соквона милым. – Ты не смотришь, потому что тебе не разрешили? – спросил он, приближаясь к нему и прикладывая ладонь к его щеке. Ответ был и не нужен – Соквону было достаточно просто поднять глаза. Цукаса поцеловал его в губы и обнял за плечи второй рукой. Конечно, разговоры приносили им радость и были очень приятными, но все-таки хорошо, что они могли обходиться и без них. И все-таки кое-что следовало сказать вслух. – Смотри, если тебе интересно. В любое время и где угодно – в мастерской, в коридоре или на террасе.