Лоскутное одеяло

– Не двигайся. В самую пору было добавить «руки вверх» или «лицом вниз, руки за голову». Но Цукаса ничего такого не добавил, потому что был слишком занят. Сонный Соквон, конечно, не сразу понял, чего от него хотели – приподнял голову и принялся рассматривать его со своего места. – Верни голову на место. Наверное, Соквона разбудил звук карандаша, которым Цукаса усердно работал уже минут десять. Впрочем, даже спросонья Соквон оставался послушным и не задавал лишних вопросов – он опустил голову на подлокотник дивана и расслабился. – Глаза можешь не закрывать. – Спасибо. Соквон оставался тем, кого Цукаса рисовал чаще остальных. Он рисовал детей, иногда няню Еын, даже сотрудников своей компании и некоторых клиентов. Пару присланных бабушкой телохранителей тоже сохранил в альбоме. Но Соквон занимал десятки листов. Если не сотни. Руки Соквона, его брови, губы, ключицы, плечи – если считать все рисунки, в которых Цукаса пытался запечатлеть любимые черты, то выходили даже тысячи листов. Иногда Цукаса думал, что если в жизни существует предопределение, то он наверняка научился рисовать, чтобы встретиться с Соквоном и потом попытаться сохранить то, что видел в этом человеке. – То, что ты умеешь – это такое таинство для меня, – тихо сказал Соквон, слегка приподнимаясь и тут же опускаясь на диван. Наверное, у него затекла спина. – Я никогда не задумывался над тем, как работает разум рисующего человека. Потом посидел у тебя в студии, и подумал… рисование помогает понимать мир. Как он устроен. Как он работает, из чего состоит – художник видит все это. – Технически это правда, – согласился Цукаса. – Чтобы нарисовать предмет, нужно знать, как он живет в пространстве, определить его части, понять его физическую суть. Без этого правильно не получится. Но не все, кто умеет рисовать правильно, могут делать это хорошо. – А себя ты как-нибудь оцениваешь? Вопрос был сложным. Цукаса, конечно, как и всякий художник, стремился оценить себя, но никогда не мог этого сделать по-настоящему. Пока человек со стороны не скажет, хорошо или плохо выглядит работа, никогда не поймешь, прав ты был или нет. В этом заключается сложность работы художника. Слишком много людей проходит мимо твоей работы, и у каждого свой взгляд. Одному нравится то, что ты сделал. Другой считает это чушью. К кому лучше прислушаться? К тому, кто ближе по духу? – Это так сложно, что если бы я мог не рисовать, я бы этого не делал, – сказал Цукаса. – Те годы, что я прожил в этом городе с Наоко… я ведь действительно почти не рисовал. Если встречались какие-то разовые заказы, я брался за них, но чаще всего я просто заглушал этот зуд в пальцах чем-то… Обычной работой. Тяжелой работой на заводе. – Потому что не хотел оценок? – Боялся. Когда ты делаешь что-то с нуля, пусть даже незначительное, ты всегда боишься. – А теперь? – Все еще боюсь. Встреча с Соквоном не сразу, но вложила в него желание вернуться к рисованию. К искусству в целом. Цукаса неплохо лепил, когда учился в школе, но потом отдал предпочтение живописи, а не скульптуре. Теперь он понемногу занимался в мастерской, если находил что-то интересное. Он воспринимал это как лакомство – как нечто прекрасное и приятное, что лучше употреблять понемногу, иначе разболится живот. Он надеялся, что когда-нибудь решится взять хотя бы несколько полноценных уроков, чтобы потом, пока Соквон еще будет молодым, попробовать сохранить его образ в объеме. Это было тайное желание, которое он прятал пока так глубоко, что даже сам не каждый раз в нем себе признавался. Его жизнь дремала долгое время, а ведь она не бесконечна – время, отмеренное человеку, ограниченно. На что он его тратил несколько лет после расставания с Акирой? Он даже ничего не ждал, просто жил – поднимался каждый день, работал, ложился спать. В фильмах обычно такие периоды врезают одной строкой в нижней части кадра. «Прошло четыре года». В одной строке не меньше тысячи однообразных и неинтересных дней. События развиваются потом, зато с какой бешеной скоростью… Соквон раскачал его жизнь, и хотя поначалу Цукаса совсем не был этому рад, он понимал, что без этой встречи до сих пор продолжал бы жить свою самую обычную жизнь. Он наверняка еще до тридцати стал бы тем самым японцем средних лет, ищущим удовольствие в простейших занятиях – приготовлении яичницы по утрам, нарезании бумаги на ровные полосы, идеальной влажной уборке. Может быть, он когда-то станет таким – время еще есть. Много времени. – Когда-нибудь я все-таки приду к обычной японской философии каждого дня, – сказал он, растушевывая тень на боку нарисованного Соквона. – Ты не замерз лежать голым? – Да я весь пылаю от того, что ты трогаешь меня карандашом и глазами, – пошутил Соквон. – Нет, если серьезно, я не замерз. У тебя тепло. Маленькую комнатку рядом с рабочим кабинетом было легко прогреть, поэтому обычно Цукаса держал ее холодной, но если к нему заглядывал Соквон, и они уединялись, он включал обогреватель. За полчаса комната успевала согреться. – Так что там с философией? – возвращаясь к оставленной теме, спросил Соквон. – Прекрасная рутина. Находить почти оргазмическое удовольствие в ежедневных делах, превращая их в ритуал. Это как чайная церемония, только во всем, что ты делаешь. Застелить постель без складок и неровностей. Умыться до хруста. Вымести крыльцо. Приготовить рис так, чтобы ни одна рисинка не пристала к дну. Разрезать томат точно посередине. Счистить розовую плесень с кафеля в душе так, чтобы не осталось ни единого следа. Я видел пожилых людей, находивших в этом такую радость – они воспринимали каждый такой момент как победу. В результате каждый их день был очень радостным и просто лопался от удовольствия, хотя со стороны ничего особенного в нем не было. Такими становятся не все. Многие просто превращаются в ворчащих старичков, ссорящихся с контролерами из налоговой службы. Я всегда хотел стать тем, кто будет жить с удовольствием. Таким вот старичком. – Не обязательно старичком, – просто сказал Соквон. – Могут же люди помоложе тоже проживать так свои дни? – Люди помоложе зарабатывают деньги и воспитывают детей, им некогда медитировать над рисом и томатами, – хмыкнул Цукаса. – Ну… давай будем жить так по выходным. – Нет. Или ты живешь так каждый день, или вообще никак. Философия прекрасной рутины не знает пунктиров. – А философия Соквона и Цукасы состоит в том, что все можно попробовать. – Ладно. Давай будем репетировать такую старость по выходным, – сдался Цукаса. – А когда она наступит, мы сделаем таким каждый день. – Черт возьми, только ты можешь заставить меня ждать старости с нетерпением. – Подумай об эректильной дисфункции, и твой пыл поубавится. – Ты же сам сказал, что весь смысл в том, чтобы оргазмировать от обычных дел. Если я смогу делать это с тобой, мне все равно, каким образом получать удовольствие. – Вот как? Ну… мне тоже. А пока что давай будем оргазмировать как обычные люди. – Мне нравится твое предложение, – расплылся в счастливой улыбке Соквон. – Тем более я раздет, и ничего скрыть все равно не могу. Цукаса обвел его взглядом и кивнул, откладывая альбом. Соквон, конечно, не преувеличил, когда сказал, что прикосновения взгляда и карандаша, пусть даже и не самые прямые, заставляли его пылать.