Лоскутное одеяло

Наверняка Эбихара не думал, что ему придется жить в таких условиях – по утрам на него запрыгивала Смузи, потом еще приходилось играть с Рамёном, а после обеда приходили дети, которые очень внимательно следили за новым человеком. Цукаса предлагал ему выезжать в Сеул, но Эбихара, не знавший и пары слов по-корейски – кроме тех, что были заимствованы с японского или наоборот, перекочевали из корейского – не горел желанием гулять по оживленным улицам. Сеул ему вообще не очень понравился, хотя он тактично об этом молчал. Возможно, все дело было в том, что он приехал один – без Кисараги. Тот остался в Японии, потому что у его родителей был юбилей. Собственно, по этой причине Цукаса и пригласил Эбихару. Не хотелось оставлять его в одиночестве. Эбихара так и не наладил отношения со своей родной семьей, хотя по праздникам отправлял им подарки и принимал поздравления. Он все еще жил как одинокий человек, если речь шла только о семье. Утешало то, что в целом в полном одиночестве он оставался редко, потому что Кисараги постоянно был рядом – они вообще жили в одной квартире, и никого это не смущало. Теперь Эбихара жил во втором доме – разумеется, временно. Он гулял по саду, занимался своими университетскими делами, а по вечерам ужинал с Цукасой и Соквоном. – Может быть, нам выехать сегодня вечером? Поедем в итальянский ресторан, Фредди знает отличное место, – предложил Цукаса утром, пока они завтракали. Эбихара завтракал без кофе – замешивал в чашечке натто и аппетитно похрустывал, запивая все это дело обычной водой. В его образе жизни не было почти ничего неяпонского – даже в том, как он наглаживал свои рубашки, можно было заметить признаки родной культуры. Он все еще был таким, каким Цукаса его помнил – бесконфликтным, спокойным. – Звучит неплохо, – кивнул Эбихара. Цукаса посмотрел на часы и удовлетворенно кивнул – у него было еще полчаса. Костюм дожидался в комнате, все документы были собраны, оставалось встретиться с Соквоном и поехать на работу. – Мне пишут Макото и Синтаро, – сказал Эбихара, закончив со своими бобами. – Вчера поздно вечером прислали свои фото. Кажется, у Синтаро появилась девушка. – Можно посмотреть? – спросил Цукаса. Его волновала судьба выживших после резни в подвале «Ликориса», и он был рад, что Эбихара сам о них заговорил. У этих людей не было близких, они не имели родственников и друзей, кроме Эбихары, да и с ним они не дружили – просто держались за него. Он был действительно хорошим парнем, раз уж они продолжали с ним общаться, хотя уже давно обрели свободу. На фото, которые Эбихара показал ему, девушка – теперь ее звали Макото – сидела в кафе и улыбалась, глядя на гигантскую порцию парфе с клубникой. Она была хорошо одета, ее волосы имели приятный золотистый оттенок. Парень со следующей фотографии очень широко улыбался, обнимая девушку, одетую в ту же форму, что и он – наверное, они вместе работали. Такой контакт позволителен, только если люди состоят в отношениях. Все они выглядели довольными. – Ты должен гордиться тем, что они так откровенны с тобой, – сказал Цукаса, возвращая ему телефон. – Я рад за них. – Они удивительны. Такая жажда жизни… Цукаса вновь поймал себя на том, что представил Шу на месте Макото. Она тоже могла бы улыбаться и есть что-то вкусное, выбирать сама, куда идти и чем заниматься. Ей этого не позволили. – Но у них случаются и плохие дни, – сказал Эбихара. – Иногда Макото звонит мне в слезах и долго говорит, но я не понимаю ни слова. Синтаро, конечно, скрывает свое, но ему тоже есть, что сказать. Кисараги как-то сказал, что хотел бы, чтобы выжили все или хотя бы больше, но я… я думаю… Он замолчал, поджимая губы и глядя в пол. Слова просились наружу, но он сдерживался, не зная, правильно ли было их произносить. – Скажи, все в порядке, я не осужу. У меня тоже всякие мысли бывают, – сказал Цукаса. – Я думаю… А кто уберет из их голов эти воспоминания? Да, многое в жизни будет хорошим, и хорошего будет больше, но у многих людей из подвала раны такие – они… Ну, если душа может быть травмирована, как и тело, то нужно уже идти до конца в этой аналогии, я прав? Не все травмы можно вылечить. Не со всеми травмами можно жить. Есть те, что ведут к смерти. С душой так же. Есть раны, которые никогда не заживут, и будут терзать до конца. И вот я просто… я знаю, что у многих ребят из подвала раны были именно такими. Иногда я думаю, что умереть плохо, но не настолько, как принято считать. Есть вещи хуже. И вот, человек остался жить с такой раной, но он живет через силу, спивается… нужно дать ему этот выбор, я знаю. Нужно дать ему возможность выбрать – спиться или пойти дальше. Но я знаю слишком много. И ты тоже. Прости, что я говорю такие отвратительные вещи. Эбихара тяжело сглотнул, и его плечи опустились. Ему было тяжело говорить об этом, но он не мог иначе. – Ты знаешь о женщинах для утешения? – спросил Цукаса. – Мне об этом говорить легче, все-таки я живу в Корее, да и вырос в семье, где японского было наполовину. – Это те, которых делали проститутками в армии во время войны? Цукаса кивнул. – Да. Но нельзя называть их проститутками – если бы речь шла о работе, им бы платили. Им не платили. Их просто гробили десятками изнасилований в день. Но некоторые выжили. Мало. Очень мало. Еще меньше дожили до зрелости. Еще меньше смогли завести семьи. Почти никто не нашел себя в жизни. Теперь еще спрошу… ты знаешь о сиротах Дюплесси? – Нет. – Это дети, которые родились в Канаде после войны. Долгая история, но я просто скажу, что их отбирали у родителей и отдавали в приюты, где больше половины переписали как сумасшедших, чтобы получать больше денег на содержание. На некоторых ставили опыты. Очень многих тоже использовали для… в общем, ты понимаешь. Они были маленькими. Как наши парни и девочки из подвала – их тоже отдавали детьми. Потом вся эта канадская история вскрылась, детей как бы… освободили. И снова – очень немногие нашли себя в жизни. Им приходилось жить с этими следами десятилетиями. Я иногда думаю не о них конкретно, но через их судьбы пытаюсь представить, что там происходит с другими, вынужденными проходить через то же. Картина неутешительная. – Вот же дерьмо… – Согласен. Но если я буду говорить о сиротах Дюплесси или женщинах для утешения, и остановлюсь на месте, где их освободили, история будет выглядеть прекрасно – справедливость восторжествовала. Да? – Типа того. – Мы с тобой – те люди, должны заглянуть чуть дальше счастливого конца. Иногда просто хочется поставить точку пораньше и сказать, что все прекрасно, все счастливы. Это как бы снимает ответственность – ты больше не должен переживать. Все прекрасно, все свободны – зрители и слушатели тоже. Правда, если пойти чуть дальше, радоваться уже не получается – по крайней мере, уже не с такой чистой совестью. Порой не хочется возиться с этим. Есть люди, которые хотят остановиться на моменте освобождения. Но этот момент длится пять секунд. Потом начинается другая история, а там опять нужно слушать и смотреть, тратить душевные силы. Я хочу, чтобы ты гордился собой. Ты не скрываешься от полной правды. Если бы скрывался, ты бы сменил номер телефона, чтобы Синтаро и Макото больше не звонили тебе – ты бы прервал историю на счастливом моменте. Но ты идешь дальше. Поэтому не стыдись своих мыслей. Ты имеешь право думать по-своему. – Мы с тобой будем жить с этим до конца, – вздохнул Эбихара. – Я эгоистично радуюсь тому, что не буду делать это один. Кисараги и в подвал-то заходил от силы раз пять, да и то на пару минут. Тебе известно больше. А Соквон-сан знает, что ты видел? Цукаса кивнул. Он ничего не утаил от Соквона – все рассказал ему, даже то, о чем изначально хотел молчать. После того, как Цукаса узнал, что Соквон отсмотрел запись, на которой его пытал Им Хиёль, он уже ничего не мог от него скрыть. – С Соквоном я делю почти все, – сказал он. – Любовь немыслимая. Его имя звучит интересно. Ты никогда не замечал? Я тут листал словарь и наткнулся… похоже на «совон». – Желание? – рассмеялся Цукаса. – Я об этом не думал. – Странно. Так похоже, это же очевидно. Оставалось только кивнуть. Разговоры с Эбихарой всегда выходили какими-то тяжеловесными. В этом была своя необъяснимая прелесть – Эбихара умел говорить о неприятных вещах, не оставляя неприятного осадка. Наверное, все дело было в том, что он никого не винил. Просто жил в настоящем мире и никуда от него не прятался. Цукаса знал, что ему повезло дружить с этим человеком.