Стена

      Они снова сидели в маке. Снова пили кофе, точнее сказать, пытались. Ганьюй только успокоилась и дула на горячий напиток, опустив взгляд. Иногда она всхлипывала и Кэцин не знала, что должна делать. Забавно, в прошлый раз, когда они сидели так, Ганьюй не казалась настолько маленькой и беззащитной, а скорее холодной и отстраненной. — Разревелась как маленькая девочка… так стыдно. — Эй, ну ты чего, всем иногда нужно. Я вот постоянно реву. — Я… — Ганьюй подняла голову смотря прямо на Кэцин, а та заметила, как задрожали губы девушки в попытке произнести это короткое слово, а потом — уже сомкнутыми — задрожали ещё больше. Кэцин взяла её за руку и удивилась (разве рука человека может быть настолько холодной?), но, впрочем, сразу же взяла ещё и за вторую. — Ты правда поможешь мне? — Кэцин почувствовала, как на этой фразе та крепко сжала её ладони и сделала так же в ответ, кивнув.       «Да.» — Спасибо.       Кэцин много думала, как ей поступить. Всю неделю ходила, понимая, что лучше бы отпустить все, что они друг другу никто и её никак не касается та ситуация. Не должна была касаться. Она вообще не планировала общаться с Ганьюй. Но что-то не давало успокоиться и возвращало в тот раз, когда они точно так же сидели здесь. А сейчас девушка чувствовала, что поступила правильно. — Давай я провожу тебя до дома? Сегодня, наверное, не получится ничего обсудить и тебе лучше отдохнуть.       Кэцин стала собирать вещи, после кивка Ганьюй. В прошлый раз все было наоборот и это её провожали. И это она была в потерянном состоянии.       Она не могла поверить, что они общаются, и чувствовала себя как-то странно. Будто бы её существование ещё 10 дней назад было другим, хотя существенно ничего не изменилось. Наверное, это потому что не такая была Ганьюй?       От размышлений её отвлекла та же Ганьюй, которая уткнулась ей носом в плечо как котенок, нуждающаяся в тепле, и что-то пробубнила. — Что? Я не расслышала. — Я не хочу быть дома одна, — прозвучало так же тихо, но хотя бы разборчиво.       И очень грустно. Кэцин пообещала посидеть с ней, если та хочет, на что Ганьюй снова кивнула и отошла от девушки, выражая свою готовность идти.       Они шли молча, за исключением того момента, когда Ганьюй объяснила, что боится темноты и попросила быть поближе. А потом она, кажется, думала о чем-то, Кэцин же снова не знала с чего начать.       Но это молчание не ощущалось неловким. Скорее, в какой-то степени уютным. И это было необычно, потому что почти всегда паузы очень напрягали Кэцин и она старалась их заполнить, даже если чувствовала себя крайне глупо, говоря не переставая. Позволить себе не говорить она могла лишь только с близкими.       Близкой называть Ганьюй ещё рано, правда? Но чужой её воспринимать не получалось. Возможно, причиной тому было то странное событие, а может быть то, как девушка неожиданно открылась перед ней сегодня.       В квартире Ганьюй было темно и пахло чем-то очень приятным — сладким, но не приторным и при этом легким, как свежескошенная трава. Кэцин понравилось. — А где твои родители? Я думала, ты местная, — совершенно обыденно спросила девушка, когда уже успела немного осмотреться в доме и по количеству вещей поняла, что не похоже, чтобы Ганьюй жила с кем-то. — У меня их нет, если честно, я даже никогда их не видела. — Оу, извини, — Кэцин молчала ещё несколько секунд, размышляя, стоит ли продолжить и все-таки решилась, — я своих тоже не видела. Ну, в смысле, да, у меня есть родители, — она поспешила себя исправить, — но я приемная и до шести жила в детском доме.       Ганьюй была удивлена, но внезапное откровение девушки пробудило в ней желание рассказать больше, хотя изначально она не собиралась. Кэцин узнала, что та тоже жила одно время в детском доме — после исчезновения брата и до совершеннолетия, а её родители, по его словам, погибли в пожаре, из которого чудом удалось выбраться лишь им. Сама Ганьюй была слишком маленькая, чтобы что-то запомнить, а вещей никаких не сохранилось.       За разговором девушка не заметила, как они уже пили чай и обсуждали другие, не связанные с семьей, вещи, а потом перебрались в комнату. Как та невзначай предложила остаться (поздно уже, я буду переживать). Как они приготовились ко сну и как уснули. С Ганьюй было так…       легко.       Кэцин чувствовала что-то необъяснимо новое, очень тонкое и хрупкое и ловила себя на мысли, что хочет касаться рук девушки, которыми та жестикулировала, пытаясь найти нужные слова. Прижимать их к своим щекам.       И не позволяла себе думать об этом.       На следующее утро девушка не сразу поняла, что делает в незнакомом месте, но сразу же вспомнила события вечера. Ганьюй нашлась на кухне, уже привычно печально улыбалась и звала кушать. Её лицо было опухшее после вчерашних слез. Кэцин невольно опустила глаза и согласилась на завтрак.       А ещё у неё по телу мурашки бежали от хрипловатого после сна голоса Ганьюй.       Они договорились попробовать сходить к стенам в понедельник сразу же после пар. Нужно было понять, что делать дальше. Или хотя бы что-нибудь понять. Ещё через какое-то время Кэцин все-таки пошла домой и ей показалось, что провожающий взгляд Ганьюй был печальным, потому что та не хотела, чтобы она уходила.       Кэцин не хотела уходить.