в тёмный омут с головой

      Сам не свой ходил Серёжа днём по пыльным дорогам, пытаясь за какое-то дело взяться, да только всё из рук валилось, и внимание каждый раз рассеивалось. Книги в руки брать не хотелось, и никак не выходило под светом солнца найти себе занятие, чтобы увлечься и, как прежде, наполнить чем-нибудь время. Словно мешало что-то сосредоточиться на привычных дневных хлопотах, и уж слухи меж соседей пошли, мол, недоброе творится что-то с барином, в церковь ему надо непременно, помолиться хорошо, да священника попросить от сглаза дурного уберечь.       А Муравьёв действительно как и не замечал происходящего, словам прислуги и родных значения не придавал, в мыслях витая где-то на поляне, залитой светом лунным. Не волновали его обеспокоенные взгляды, когда он, в предрассветный час после очередной встречи вернувшись, спал до полудня, остаток дня коротая у себя в комнате. А люди кругом всё продолжали шептаться, что-то про духа, в лесу живущего, поговаривали, да прочие небылицы вспоминали, какими только детей пугать, чтобы в лес слишком далеко не заходили.       Братья, уезжая на время из усадьбы, звали с собой в город, надеясь этим отвлечь Серёжу от мыслей, в коих он витал постоянно и наотрез отказывался ими делиться. Тревожно им было за Сергея, но что поделать, если он сам так чётко ответил, что ехать не хочет никуда и лучше тут останется, за хозяйством приглядит.       Так и коротал он время от встречи к встрече, каждый раз всё с большим трудом дожидаясь, когда что-то неосязаемое его за собой в лес поведёт по лунным тропам, когда снова будут они с Мишелем на поляне сидеть, да разговаривать негромко или же вовсе молчать, разглядывая звёзды и складывая из них собственные созвездия. Серёжа и сам не понимал, почему его так влечёт к этому парню, почему даже во снах он не видел ничего, кроме тёмных глаз напротив, и отчего так тянуло в груди.       Деревья привычно расступались перед Муравьёвым, пока он уже выученным маршрутом двигался вглубь леса, твёдро зная, что на поляне, пересчитывая бесконечные мерцающие точки на небе, будет сидеть Мишель, машущий на приветствие рукой и поразительно мягко и плавно двигающийся, словно кошка, почти не задевая ещё сильнее разросшиеся травы, и рассыпающийся хитрым смехом в тишине ночи.       Сердце отчего-то радостно пропустило удар, когда Серёжа, выйдя на край поляны, рассмотрел парня, увлечённо перебирающего травы и связывающего их в охапки, что-то напевающего себе под нос.       — Здравствуй, — с улыбкой приблизившись, Муравьёв наблюдал, как Мишель ловко переплетает одним стеблем другие, чтобы не рассыпались собранные неведомо для чего колоски, и откладывает собранную метёлку в сторону, поднимая взгляд снизу вверх.       — Серëжа, — парень ответил улыбкой и, отводя взгляд в сторону, заправил выбившийся локон за ухо. — Подсобишь с травами?       Муравьёв головой утвердительно кивнул и сел на траву рядом, выбирая из зарослей те стебельки, на которые юноша указывал, и складывал аккуратно рядом. Пряно пахли растения, и где-то в их глубине стрекотали кузнечики, пока Муравьёв украдкой следил за движениями пальцев Мишеля, лишние листочки обдирающего и проводящего по стеблям, словно определяя, подходят они или нет. Серёжа одергивал себя, чтобы не поддаться желанию коснуться чужой руки, провести пальцами выше, и заключить в объятия, губами к словно из камня высеченным ключицам прижимаясь, и шею, беззащитно открывающуюся при взгляде на звёзды, нежно поцеловать. Про губы уже и думать было нечего, и Муравьёв в меру сил отгонял от себя эти мысли, слегка краснея и радуясь, что в темноте ночной того не видно.       — Мишель, — Серёжа поймал чужой взгляд через слегка колышущиеся травы. — Мишель, а пойдём со мной?       — Куда? — парень удивленно вскинул брови, вставая и проводя рукой вокруг. — Неужто тут тебе скучно стало?       — Нет, я не о том, — Муравьёв поднялся следом, пытаясь вновь заглянуть в глаза. — Я тут долго думал… у меня усадьба неподалеку, места много, тебе точно придется по нраву.       — Что ж это ты, Серёжа, жить к себе зовешь что ли? — усмехнулся юноша, лукаво бросив взгляд на собеседника.       — Точно. Зову. Будем жить вместе, а я тебе, коль сам того хочешь, спальню выделю самую просторную, да какую пожелаешь! Усадьба большая, хоть несколько- Мишель заливисто засмеялся, хватаясь за Серёжины плечи.       — Ну всё, всё, довольно, Серёжа, довольно! Ой, уморил ты меня!       Сергей растерянно уставился на заливающегося смехом юношу, хлопая глазами.       — Интересный ты, Серëженька, человек, с чего взял-то, что я соглашусь?       — Так а почему бы нет? — Муравьёв смотрел в ответ с нескрываемым недоумением. Мишель, успокоившись, поправил спадающую на глаза челку, и, продолжая весело улыбаться, заглянул в глаза.       — А почему должен соглашаться? Или думаешь, у меня своего дома нет? От чего это ты взбудоражен так?       — Нет, Миш, я… — Серёжа осторожно положил свою руку поверх чужой, — ну не могу я так долго без тебя, днями места себе найти не могу, всё жду, когда прийти можно будет. Только ночами, как сейчас, как из сна выныриваю.       — Серёж, я не уйду отсюда, — парень твёрдо в глаза посмотрел, даже холодно, что ни доли сомнений в ответе не оставалось.       Муравьёв всё так же прямо перед собой глядел, совсем своих слов и чувств не стесняясь, только нахмурился немного расстроенно, всё же речь продолжая.       — Я никогда такого раньше не чувствовал, Мишель, странное чувство такое… вернее, чувствовал, я знаю, как любовь ощущается. Но всё другое сейчас, я и думать ни о чём другом не могу.       Юноша сощурился, голову немного наклонив и внимательно изучая искренне на него смотрящего Серёжу, улыбаясь легонько.       — Неужели и правда так сильна твоя любовь? Я же тоже мужчина, не боишься ли, что скажут люди? Грех ведь это…       — А мне все равно на других, веришь? Я вообще ничего больше не боюсь, ну пойдём, Миш, да сдался тебе лес этот!       — Не могу я место это оставить, связь у меня с ним особая, но раз так любишь, то и приходи дальше в ночи лунные, — Мишель довольно хмыкнул, руками поляну обводя. — А я тут ждать буду.       Ничего Сергею не оставалось, кроме как покорно согласиться и вернуться к оставленному занятию, разве что переместившись так, чтобы можно было за сосредоточенно губу закусившим Мишелем наблюдать, тихонько восхищаясь правильностью черт его лица и огоньками, пробегавшими порой, казалось, в глазах, словно в этой черноте костры горели, как в празднества большие.       — Ты точно тут будешь?       — Я всегда тут, Серёж. Приходи, — юноша отвечал со странной улыбкой, словно ему самому было весело с разговора, и знал он что-то, о чём Муравьёв не мог даже догадаться.       — Ладно, — Сергей травинку в пальцах задумчиво смял, раздумывая. — Показывай, чем ещё помочь можно.       Воздух, летним жарким солнцем нагретый, постепенно остывал, и травы, аккуратно складываемые в тени деревьев, куда не сможет днём проникнуть выжигающий свет, одурманивающе сильно пахли, наполняя воздух плотным ароматом. Так, как пахло летом, когда Серёжа убегал в поля и до вечера там бродил, разглядывая причудливо меняющие формы облака и беззаботно собирая цветы в букеты. Тогда было легко и в груди трепетало чувство окрыляющей свободы, что хотелось бежать, петь песни и что-то делать, лишь бы выплеснуть всю эту энергию, не дать ей погаснуть внутри. Сейчас же запахи немного навевали воспоминания, вот только кругом было вовсе не широкое поле, яркое и залитое солнечым светом, и чувство, трепетавшее птицей в груди, хотя и требовало каких-то решительных действий или, на худой конец, прикосновений, хотя и окрыляло, толкало на безрассудства, было уже не юношеской иллюзорной свободой. Мишель был странным, он смотрел хитро, от ответов порой уходил, но Серёжа не мог оторвать от него взгляд, не мог прогнать мысли, то и дело возвращающиеся к чудному парню, не желающему из леса уходить.       И снова дни сменяли друг друга, а лето постепенно клонилось к своей середине. Всё так же с тревогой посматривали на Муравьёва соседи, но слухи поутихли, и его оставили в покое, лишь изредка пытаясь разузнать о причине его рассеянности и постоянной задумчивости. Всё так же лунные ночи напролёт на поляне он время проводил, днём тоскливо время коротая до следующей встречи. И тепло в груди тянуло каждый раз, как он до боли знакомую фигуру видел то во снах, то вживую. Очень хотелось ближе быть, обнимать, целовать. Но Мишель не подпускал к себе чересчур близко, хоть и касался сам порой словно случайно, за руку мимолётно хватал, за собой ведя. Серёжа бы хотел в этих моментах навсегда остаться, да вот только парень не позволял, каждый раз провожая до кромки леса и вновь исчезая в чаще, вновь оставляя наедине с грёзами и снами. Сны так окончательно выбивали из колеи, заставляя просыпаться со стыдливым румянцем в попытках отогнать ночные видения. Да и после таких снов в глаза Мишелю смотреть было неловко, казалось ведь порой, что он по одному взгляду может в самую душу заглянуть и все тщательно, но без особого успеха скрываемые желания разглядеть. Однако противиться желанию быть ближе Сергей не мог, слишком родной стала для него та поляна среди леса, и спокойнее он себя там чувствовал, чем даже дома.       Ветер легко гулял по поляне, раскачивая цветки, синими пятнами раскрывшиеся по поляне, и едва трепал взлохмаченные кудри Мишеля. Разговоры из ночи в ночь текли неспешно, и начинались со случайно оброненных слов и ассоциаций, из внезапно всплывших на поверхность воспоминаний. Было так легко и спокойно говорить обо всём и ни о чём одновременно, уютно было сидеть в тишине, разглядывая окружающий пейзаж, или же ходить средь леса, изучая его с той стороны, какая никогда не открывается днём. Для них обоих ночи стали самым тёплым временем, даже когда холодный ветер продувал лёгкие одеяния, не хотелось Серёже возвращаться к себе в дом.       — Серёж, — парень сидел на траве, подбородок в руки уперев, — Серёжа, так значит ты греха не боишься?       Издалека откуда-то скрип деревьев доносился, да воздухом хлопанье крыльев приносило, но внимания на это кто-либо обращал мало.       — Про что ты? — Муравьёв, лежа на траве, немного голову наклонил в сторону, чтоб Мишеля видеть. Глаза за это время к темноте привыкли, и без труда можно было рассмотреть, как Мишель нахмурился слегка, брови свёл, глядя ещё более тёмно и проникновенно, чем обычно.       — Помнишь, ты про грех ответил, что не страшно тебе? Отчего же?       — А, — Серёжа улыбнулся, вспоминая, — чего уж бояться, когда чувство такое светлое. Разве же любовь может быть грехом, коль Бог и есть любовь. Сказки это всё, не способными любить людьми выдуманные, вот что.       — А сам-то ты веришь? В Бога, в ад и рай? — юноша внимательно за реакцией следил, за тем, как Муравьёв едва плечами пожал.       — Не знаю, — Серёжа хмыкнул, — да так ли это важно? Это же подобно наказанию или награде за поступки, а жить надо с совестью в ладах, искренне жить, зла стараясь не делать. Тогда разве ж страшно будет, что там за гранью, коль жизнь прожил так, что перед собой не стыдно? В добро я верю, вот что. И что всякий выбор ответственность за собой тянет.       — А в сказки не веришь, значит? — парень вопросительно голову склонил, рукой волосы с глаз Серёжи убирая.       — Разные сказки бывают, Мишель. Порой действительность чуднее бывает, чем сказка, так что как знать, может и в них правда есть. Сам же говорил, что верить всему нельзя, — Апостол, травинки с себя отряхивая, рядом сел, на взгляд отвечая.       — Разве же лес вокруг не сказка? Гляди, сколько историй кругом! — парень руки коротко коснулся, внимание привлекая, — Из солнца и воды цветы выросли, они словно небом рождённые, такие же синие. Может небо голубое каждый вечер на кусочки раскалывается и на землю просыпается, чтобы васильками возродиться? А они всё наверх глядят, да наглядеться не могут, даже под луной очи свои не смыкают, — сорвав василёк, Мишель им в воздухе взмахнул и за ухо заправил, — да всё к небу тянутся. Может там дом их? Что они там, в небе забыли? А, Серёж? Небо ведь так далеко, там так свободно, а они корнями к земле привязаны, — он с места подскочил, за руку за собой и Муравьёва поднимая и не выпуская его кисти. — Взгляни, Серёж, встань повыше. Разве же на огоньки средь темноты не похожи они? Смотри, как в узоры складываются, разве не сказка? Средь них светлячки живут, может они думают, васильки — это небо, а они — звёзды, потерявшиеся на земле. Так же мерцают, как и звёздочки, — Мишель на палец светляка посадил, под нос Серёже подсовывая. — Что они на земле забыли, Серёж?       — Миш, — Муравьёв тепло улыбнулся, — сказочно у тебя тут и вправду. А что светлячкам в высоте делать-то? Там холодно, там васильков, чтобы для них мерцать нет, — Серёжа осторожно забрал себе жучка, отправляя по руке ползать, — всем ведь нужно, чтобы было, для кого светить.       — Так веришь в сказки Серёж, веришь?       — В такие верю, — Апостол мягко улыбнулся, опуская светлячка на цветок. — Ты и сам как сказка, как уж в такое не верить.       Мишель улыбнулся в ответ, обратно на траву сев и принявшись аккуратно цветки срывать. Серёжа рядом присел, следя за тем, как умело парень переплетает друг с другом стебельки, собирая венок. Так приятно было быть рядом, смотреть, как Мишель делом увлечённо занят, совершенно расслабившись и уже перестав кидать постоянные взгляды, как прежде бывало. Заглядевшись на движения пальцев, Муравьёв и не заметил, как скоро первый венок сплетён был и на голове у юноши оказался, с локонами вьющимися контрастируя и темноту глаз дополняя. Света лунного хватало, чтобы почти все детали рассмотреть, и как парень чёлку сдул в сторону, чтобы в глаза не лезла, и как кожи молочно-бледной лепестки касались.       — Мишель, а васильки разве не покойникам приносят? — Серёжа любовался на то, как хорошо юноша в венке смотрится, ещё больше на героя сказки какой-то, в детстве услышанной, походя.       — А я другое значение знаю, — Мишель продолжил сплетать стебельки, второй венок делая.       — Какое? — Муравьёв заинтересованно следил за работой.       — А вот погоди, дай сперва доплести, потом узнаешь. Парень продолжил своё занятие, не отрывая взгляд от цветов и порой взор куда-то вдаль переводя, на светлячков, всё так же сверкающих среди темноты, о чём-то раздумывая. Может и хотелось больше смотреть на того, кому венок предназначался, да только вот незаметно этого сделать не выйдет. Куда уж, когда сам Серёжа взгляда не отводит. Мишель явственно ощущал, как на него Серёжа смотрит, с самой первой встречи интереса не теряя, и только, казалось, меняя теплоту взгляда со временем. Если бы взор согреть мог, Мишель бы чувствовал себя, словно в полдень под лучами яркими. От серёжиного же взгляда внутри тепло становилось, и хотелось повернуться, в улыбке сощуренные глаза увидеть, да в ответ улыбку подарить. Последний цветок для венка юноша из-за уха вытащил, вплетая в ряд к остальным.       — Другое я слышал. Что в знак верности васильки дарят, а ещё слышал, что на самых красивых юношей венки надевают, — Мишель аккуратно на волосы Серёже положил цветы сплетённые, любуясь сделанной работой. Муравьёву венок шёл, но эмоции, на его лице отразившиеся, были важнее. Парень и сам не заметил, как тоже на Серёжу заглядываться начал, стараясь чувства его уловить и по глазам угадать, о чём тот думает.       — Хорошо тебе так, прямо как с картин.       — Благодарю, — Муравьёв слегка смущённо улыбнулся, взгляда не отводя.       Мишель, кивнув, глаза прикрыл, полной грудью воздух вдыхая. Свежо было, васильков тонкий аромат сливался с запахами других трав и наполнял всё пространство, навевая чувства из какого-то очень уж далекого прошлого, бывшего словно в другой жизни и не с ним, до того там много солнца было и жизни, ключом бившей.       Из леса шорохи доносились, и парень знал, что или кто каждый из них издаёт, с закрытыми глазами смог бы дорогу куда угодно найти средь деревьев. Под пальцами стебельки примятые скользили, всё было таким привычным, родным, но вместе с тем так тепло было. Под луной ведь мир совсем другой, и Мишель любил эту тишину, приходящую с темнотой, когда ничего не слепит, когда взор не путается в буйстве красок, а остаётся только эта умиротворяющая монохромность, когда цвета видны только самые яркие, самые важные, и ничего не отвлекает от главного. Нравилось ему в небо всматриваться, гадая, что там, среди звёзд, что с той стороны, за пределами обычной земной жизни. Такая же чернота, как среди созвездий, или же васильки, меж которых прячутся светящиеся жучки? Мишеля завораживали короткие росчерки, проносившиеся по небу. Откуда-то знал он предание, что когда звезда падает, надо желание загадывать. Прохладно под луны светом было, но и к прохладе он давно привык. Юноша и сам не заметил, как его привычный мир, накрытый тишиной, наполнился теплом, каждый раз приносимым Серёжей. Словно он днём лучи солнечные где-то в себе собирал, чтобы Мишелю их отдать, согреть ненароком и непрошено. Парню нравилось это, нравилось внимание, с которым на него смотрели, нравилось, что Серëжа совсем чувств своих не скрывает. Хорошо было, просто хорошо.