Игра с Печориным

Мы наконец прибыли в Пятигорск. В привычной манере я могла бы роптать на долгую дорогу, но здешние виды сдерживают меня. Как ни люблю я московской зимы и петербургского лета, кажется, кавказская весна вытеснит их из моей памяти. Тем, кто прежде не бывал на Кавказе, здешние места покажутся раем. Яркое солнце играет в голубых вершинах гор, леса у их подножия переходят в зелёные луга. Небо в горах видится совсем иначе: оно будто дальше, светлее, прозрачнее. Я гляжу на окружающую природу, и забытое спокойствие разливается в моей мятежной душе. Хочется верить, что отныне это чувство меня не покинет. Но не верится. Я странною стала: каждое ниспосланное благо, счастье, подвергшись мои размышлениям, исчезает, словно песок сквозь пальцы. ... Но как бы то ни было, ныне я не сожалею, что предложила княгине лечение в Пятигорске. Надеюсь, оно равно исцелит и её ревматизм и мою скуку. ....................... Мы заняли один из лучших особняков на центральном бульваре. Дом этот мил, однако описывать его после петербургских и московских гостиных скучно и неразумно. Скажу лишь, что мои комнаты соседствуют с комнатами княжны, и окна также выходят на бульвар. После обеда решили мы сходить к Елизаветинскому источнику, испить здешних вод и поглядеть на общество. Мы шли, медленно подымаясь в гору. Встречались нам зачастую семейства степных помещиков, об этом можно тотчас догадаться по истертым, старомодным сюртукам мужей и изысканным нарядам жён и дочерей. Главной задачей таковых семейных экспедиций есть удачное замужество девиц, а потому взгляды, кои они бросали на нас вовсе не были дружелюбными. Жены местных властей, так сказать хозяйки вод, также не были благосклонны. Они глядели на нас, как на воров, пришедших силой увезти их поклонников. Однако в отличии от первых, эти дамы бывают вполне любезны. На тропинке, подымавшейся к Елисаветинскому источнику, нас пропустила толпа мужчин штатских и военных, которые, как стало известно позже, составляют особый класс в водяном обществе. Они франты: опуская свой оплетенный стакан в колодец кислосерной воды, они принимают академический позы, выпущенные из-за воротника брыжжи отличают здешних военных, а штатских - светло-голубые галстуки. Но вот и колодец... Он расположился на площадке возле галереи, которая призвана служить защитой во время дождя, и домиком с красной кровлей над ванной. Чуть дальше, на крутой скале, построен павильон, называемый Эоловой Арфой. Вскоре общество обратило внимание на нашу компанию. Особенно на Мери, что вовсе не удивительно, учитывая её красоту и воспитание. Но, право, мне не спокойно за неё. Её наивное юное сердце прикрыто лишь светским воспитанием, которое легко забывается под вихрем чувств... К нам подошёл молодой мужчина и представился доктором Вернером. Он завёл речь о пользе кислосерных источников, и княгиня тут же заручилась его услугами. Вернер был мал ростом, и худ, и слаб; одна нога была у него короче другой, как у Байрона; в сравнении с туловищем голова его казалась огромна: он стриг волосы под гребенку, показывая сильные неровности черепа. Черные глаза, всегда беспокойные, старались проникнуть в ваши мысли. В его одежде заметны были вкус и опрятность. Я пробовала воду. На вкус она оказалась отвратительной, но наш новый знакомый - доктор Вернер уверяет, что она весьма полезна. ................................ Вот уж третий день мы в Пятигорске. Жизнь здесь довольна однообразна, а потому полагаю, что сегодня будет похоже на вчера и позавчера- этим лишь себя успокаиваю, так как на душе неспокойно. Мои предчувствия меня никогда не обманывали, и все ж мне хочется верить, что эта тревога - следствие смены климата или долгой поездки. Как бы то ни было, мы вновь собрались к источнику, так как доктор Вернер прописал пить всем по два стаканы воды в день и купаться дважды в неделю в разводных ваннах. ........ Мы были ещё далеко от колодца, когда я увидела его. Расстояние меж нами мешало разобрать лицо, но я верила своим предчувствиям. Сердце сжала забытая ярость. Оно и вправду все ещё живо. Почувствовав, что глаза мои готовы наполниться слезами, я сжала челюсти, силясь их удержать. Мне не стоило дольше смотреть на него, а потому я повернула голову к Мери, надев маску непринужденности... все же жизнь в высшем свете многому меня научила. Мы поравнялись. Он не узнал меня. Я смогла взять себя в руки и поглядела не на Печорина, а на его приятеля - господина в солдатской шинели, который, как я смогла заметить за прошедшие дни, говорит обыкновенно пышными фразами и не сводит глаз с Мери. Мы прошли к колодцу, испили воды, которая, кажется, вернула мне прежнюю невозмутимость, и вновь поравнялись с господами. Грушницкий не подвел: он изрёк очередную пафосную фразу, заставив меня усмехнуться. Несомненно, манипуляция эта была направлена на княжну, которая ответила ему любопытным взглядом. Надеюсь, её интерес быстро иссякнет. Мы прошли несколько шагов, как до моего уха донеслись слова Печорина. Он называл Мери "прехорошенькой" и говорил много о ней, смеясь, небрежно и пошло. На душе сделалось гадко. Меня переполняло волнение - то был не простой гнев, а нечто большее. Страх. Я внутренне содрагалась. Воспоминания разбередили, казалось, уже засохшие раны. Я задумалась, ушла в себя, но лёгкий голосок Маши вырвал меня из забытья. Я, кажется, слишком долго глядела в её личико, будто впервые его видела. Возможно, моё отношение к Лиговскими прохладное, но я люблю их, как самых близких мне людей, и не позволю Печорину насмешек над ними. Я пыталась слушать разговор Мери, наблюдать за людьми или иначе отвлечься, но не смогла. Воспоминания снова и снова заполняли меня. Я отпросилась у тётушки прогуляться в виноградных аллеях, надеясь что единение с природой успокоит меня. Я гуляла по известчатым скалам и висящими между них кустарниками. Но мысли мои вновь и вновь возвращались к нему. Печорин... Он даже не вспомнил меня!.. впрочем это у лучшему. Достаточно того, что я помню и знаю его разрушительную натуру. Следует смотреть за ним во все глаза. Только я подумала об этом, как увидела его фигуру впереди. Он остановился у крытой галереи и глядел на площадку. В его губах играла ухмылка. Он подошёл ближе и спрятался за углом. Я тоже стала наблюдать. Грушницкий уронил свой стакан и с гримасой, достойной актёра императорских театров, пытался её поднять. Мери полетела к нему, словно бабочка, подала стакан и убежала. Эта реакция была достойна её благородной души, однако меня не устроила. Мне тоже нужно было уходить, он мог обернуться и увидеть меня. Всю ночь меня мучили размышления, и я не могла сомкнуть глаз. Сон овладел мною лишь на рассвете. Мне видился Печорин в парадом мундире и с фирменной усмешкой на губах. Он будто что-то задумал... Не удивлюсь, если это действительно так.