Игра с Печориным

16-го мая. В продолжение двух дней мои дела ужасно подвинулись. Княжна меня решительно ненавидит; мне уже пересказали две-три эпиграммы на мой счет, довольно колкие, но вместе очень лестные. Мы встречаемся каждый день у колодца, на бульваре; я употребляю все свои силы на то, чтоб отвлекать ее обожателей, блестящих адъютантов, бледных москвичей и других, — и мне почти всегда удается. Я всегда ненавидел гостей у себя: теперь у меня каждый день полон дом, обедают, ужинают, играют, — и, увы, мое шампанское торжествует над силою магнетических ее глазок! Вчера я ее встретил в магазине Челахова; она торговала чудесный персидский ковер. Княжна упрашивала свою маменьку не скупиться: этот ковер так украсил бы ее кабинет!.. Её кузина стояла чуть в стороне, на лице её держалась светская маска. Она смотрела на товары и других посетителей одинаково - равнодушно и снисходительно. Мы на секунду встретились взглядом. Я кивнул, она едва присела. Поняв, что я направляюсь к ним, мадемуазель Софи обернулась к родственницам: - Княгиня, полагаю, это действительно достойная вещь. 140 рублей за такой чудесный ковёр! Оставьте торги. Возьмите сумму из моего капитала, мадам. Думаю, я могу сделать княжне такой подарок. - обратилась мадемуазель. Голос её казался живее обычного, но хоть она и делала княгине предложение, он был назидательным и авторитетным, словно голос светской мадам. На устах её играла улыбка, однако глядела она на княгиню с приметной твёрдостью, даже не замечая восхищенных взглядов, которые брасала на неё княжна. Княгиня проговорила что-то о ценности денег. Я приближался. Софья Николаевна приметила меня и со сладкой улыбкой обратилась к торговцу: - Вы правы, ковёр замечательной работы! Он стоит все 160! Ее поведение казалось мне странным. Мадемуазель, насколько я мог заметить, обычно была сдержанна и равнодушна. Её редкие фразы, долетавшие до моего уха, были лаконичными и весьма точными, а голос тихим, но уверенным. Сейчас же он был звонким, словно колокольчик, и непривычно оживленным. - Даю 180, - подойдя, обратился я продавцу, лицо его озарила радость, которую, однако, он попытался скрыть, верно, ожидая, когда предложат больше. За мои слова, княжна наградила меня взглядом, где блистало самое восхитительное бешенство. Мне было приятно глядеть, как её милые черты искажает ярость, и как бедняжка пытается её скрыть. Я взглянул на её кузину. В первое мгновение мадемуазель Софи, кажется, желала продолжить торг, но едва она окинула меня взглядом, воодушевление пропало с её личика, а в глазах вновь появилось равнодушие . Софья Николаевна обернулась к княжне и произнесла тоном, которым мать отвечает капризам ребёнка : - Прости, Мери, эта вещица не стоит более. - голос её вновь стал тихим и плавным, как равнинная река. Столь скорая перемена меня удивила. Странное существо человек, и женщина в особенности! Около обеда я велел нарочно провести мимо дома Лиговских мою черкескую лошадь, покрытую этим ковром. И я даже не знал, кого моя выходка разозлит больше, и кого больше хотелось позлить мне - мадемуазель или княжну. Вернер был у них в это время и говорил мне, что эффект этой сцены был самый драматический. Княжна хочет проповедовать против меня ополчение; я даже заметил, что уж два адъютанта при ней со мною очень сухо кланяются, однако всякий день у меня обедают. Грушницкий принял таинственный вид: ходит, закинув руки за спину, и никого не узнает; нога его вдруг выздоровела: он едва хромает. Он нашел случай вступить в разговор с княгиней и сказал какой-то комплимент княжне: она, видно, не очень разборчива, ибо с тех пор отвечает на его поклон самой милой улыбкою. — Ты решительно не хочешь познакомиться с Лиговскими? — сказал он мне вчера. — Решительно. — Помилуй! самый приятный дом на водах! Все здешнее лучшее общество... — Мой друг, мне и нездешнее ужасно надоело. А ты у них бываешь? — Нет еще; я говорил раза два с княжной, и более, но знаешь, как-то напрашиваться в дом неловко, хотя здесь это и водится... Другое дело, если б я носил эполеты... — Помилуй! да эдак ты гораздо интереснее! Ты просто не умеешь пользоваться своим выгодным положением... да солдатская шинель в глазах чувствительной барышни тебя делает героем и страдальцем. Грушницкий самодовольно улыбнулся. — У тебя все шутки! — сказал он, показывая, будто сердится, — во-первых, она меня еще так мало знает... — Женщины любят только тех, которых не знают. — Да я вовсе не имею претензии ей нравиться... и было бы очень смешно, если б я имел какие-нибудь надежды... Вот вы, например, другое дело! — вы победители петербургские: только посмотрите, так женщины тают... А знаешь ли, Печорин, что княжна о тебе говорила? — Как? она тебе уж говорила обо мне?.. — Не радуйся, однако. Я как-то вступил с нею в разговор у колодца, случайно; третье слово ее было: «Кто этот господин, у которого такой неприятный тяжелый взгляд? он был с вами, тогда...» Она покраснела и не хотела назвать дня, вспомнив свою милую выходку... Мой друг, Печорин! я тебе не поздравляю; ты у нее на дурном замечании... А, право, жаль! потому что Мери очень мила!.. Я принял серьезный вид и отвечал ему: — Да, она недурна... только берегись, Грушницкий! Княжна, кажется, из тех женщин, которые хотят, чтоб их забавляли; если две минуты сряду ей будет возле тебя скучно, ты погиб невозвратно: твое молчание должно возбуждать ее любопытство, твой разговор — никогда не удовлетворять его вполне; ты должен ее тревожить ежеминутно; она десять раз публично для тебя пренебрежет мнением и назовет это жертвой и, чтоб вознаградить себя за это, станет тебя мучить — а потом просто скажет, что она тебя терпеть не может. Грушницкий ударил по столу кулаком и стал ходить взад и вперед по комнате. Я внутренно хохотал и даже раза два улыбнулся. Явно, что он влюблен, потому что стал еще доверчивее прежнего; у него даже появилось серебряное кольцо с чернью, здешней работы: оно мне показалось подозрительным... Я стал его рассматривать, и что же?.. мелкими буквами имя Мери было вырезано на внутренней стороне, и рядом — число того дня, когда она подняла знаменитый стакан. Я утаил свое открытие; я не хочу вынуждать у него признаний, я хочу, чтобы он сам выбрал меня в свои поверенные, и тут-то я буду наслаждаться... ...................................... Сегодня я встал поздно; прихожу к колодцу — никого уже нет. Я направился по виноградной аллее, ведущей в грот; мне было грустно. Я размышлял о следующем ходе своей игры, о Грушницком и Мери. Но почему-то думая о ней, мне вспоминалась её кузина и случай в магазине. Я вдруг подумал о той молодой женщине с родинкой на щеке, про которую говорил мне доктор... Зачем она здесь? И она ли? И почему я думаю, что это она? и почему я даже так в этом уверен? Мало ли женщин с родинками на щеках? Размышляя таким образом, я подошел к самому гроту. Смотрю: в прохладной тени его свода, на каменной скамье сидит женщина, в соломенной шляпке. — Вера! — вскрикнул я невольно. Она вздрогнула и побледнела. — Я знала, что вы здесь, — сказала она. Я сел возле нее и взял ее за руку. Давно забытый трепет пробежал по моим жилам при звуке этого милого голоса; она посмотрела мне в глаза своими глубокими и спокойными глазами; в них выражалась недоверчивость и что-то похожее на упрек. — Мы давно не видались, — сказал я. — Давно, и переменились оба во многом! — Стало быть, уж ты меня не любишь?.. — Я замужем! — сказала она. — Опять? Однако несколько лет тому назад эта причина также существовала, но между тем... Она выдернула свою руку из моей, и щеки ее запылали. Молчание. — Что ж? Он молод, хорош, особенно, верно, богат, и ты боишься... — я взглянул на нее и испугался; ее лицо выражало глубокое отчаянье, на глазах сверкали слезы. — Скажи мне, — наконец прошептала она, — тебе очень весело меня мучить? — Ее голос задрожал, она склонилась ко мне и опустила голову на грудь мою. Я ее крепко обнял, и так мы оставались долго. Наконец губы наши сблизились и слились в жаркий, упоительный поцелуи. Тут между нами начался один из тех разговоров, которые на бумаге не имеют смысла, которых повторить нельзя и нельзя даже запомнить. Она решительно не хочет, чтоб я познакомился с ее мужем - тем хромым старичком, которого я видел мельком на бульваре: она вышла за него для сына. Муж Веры, Семен Васильевич Г...в, дальний родственник княгини Лиговской. Он живет с нею рядом; Вера часто бывает у княгини; я ей дал слово познакомиться с Лиговскими и волочиться за княжной, чтоб отвлечь от нее внимание. Таким образом, мои планы нимало не расстроились, и мне будет весело... Весело!.. Да, я уже прошел тот период жизни душевной, когда ищут только счастия, когда сердце чувствует необходимость любить сильно и страстно кого-нибудь, — теперь я только хочу быть любимым, и то очень немногими; даже мне кажется, одной постоянной привязанности мне было бы довольно: жалкая привычка сердца!.. Однако мне всегда было странно: я никогда не делался рабом любимой женщины; напротив я всегда приобретал над их волей и сердцем непобедимую власть, вовсе об этом не стараясь. Отчего это? — оттого ли что я никогда ничем очень не дорожу и что они ежеминутно боялись выпустить меня из рук? или это — магнетическое влияния сильного организма? или мне просто не удавалось встретить женщину с упорным характером? Вера сказала, что нам стоит быть осторожнее перед мадемуазель Волжиной. Эти слова меня удивили. Вера сказала, что двоюродная племянница княгини не так проста, как может показаться на первый взгляд бедная родственница. Однако никаких аргументов она привести не могла, то были лишь её впечатления. Гроза застала нас в гроте и удержала лишних полчаса. Вера не заставляла меня клясться в верности, не спрашивала, любил ли я других с тех пор, как мы расстались... Она вверилась мне снова с прежней беспечностью, — я ее не обману... Возвратясь домой, я сел верхом и поскакал в степь. Думаю, казаки, зевающие на своих вышках, видя меня скачущего без нужды и цели, долго мучились этой загадкой, ибо, верно, по одежде приняли меня за черкеса. Мне в самом деле говорили, что в черкесском костюме верхом я больше похож на кабардинца, чем многие кабардинцы. И точно, что касается до этой благородной боевой одежды, я совершенный денди: ни одного галуна лишнего; оружие ценное в простой отделке, мех на шапке не слишком длинный, не слишком короткий; ноговицы и черевики пригнаны со всевозможной точностью; бешмет белый, черкеска темно-бурая. Я долго изучал горскую посадку: ничем нельзя так польстить моему самолюбию, как признавая мое искусство в верховой езде на кавказский лад. Было уже шесть часов пополудни, когда вспомнил я, что пора обедать; лошадь моя была измучена; я выехал на дорогу, ведущую из Пятигорска в немецкую колонию, куда часто водяное общество ездит en piquenique. Дорога идет, извиваясь между кустарниками, опускаясь в небольшие овраги, где протекают шумные ручьи под сенью высоких трав; кругом амфитеатром возвышаются синие громады Бешту, Змеиной, Железной и Лысой горы. Спустясь в один из таких оврагов, называемых на здешнем наречии балками, я остановился, чтоб напоить лошадь; в это время показалась на дороге шумная и блестящая кавалькада: дамы в черных и голубых амазонках, кавалеры в костюмах, составляющих смесь черкесского с нижегородским; впереди ехал Грушницкий с княжною Мери, чуть поодаль от которой ехала на прекрасном вороном скакуне мадемуазель Волжина. Дамы на водах еще верят нападениям черкесов среди белого дня; вероятно, поэтому Грушницкий сверх солдатской шинели повесил шашку и пару пистолетов: он был довольно смешон в этом геройском облечении. Высокий куст закрывал меня от них, но сквозь листья его я мог видеть все и отгадать по выражениям их лиц, что разговор был сентиментальный. Наконец они приблизились к спуску; Грушницкий взял за повод лошадь княжны, и тогда я услышал конец их разговора: — И вы целую жизнь хотите остаться на Кавказе? — говорила княжна. — Что для меня Россия! — отвечал ее кавалер, — страна, где тысячи людей, потому что они богаче меня, будут смотреть на меня с презрением, тогда как здесь — здесь эта толстая шинель не помешала моему знакомству с вами... — Напротив... — сказала княжна, покраснев. Лицо Грушницкого изобразило удовольствие. Он продолжил. В ответ на его пышную фразу, Софья Николаевна отвернулась в сторону моих кустов, стараясь скрыть смешок. Я был солидарен с нею. —... здесь моя жизнь протечет шумно, незаметно и быстро, под пулями дикарей, и если бы бог мне каждый год посылал один светлый женский взгляд, один, подобный тому... В это время они поравнялись со мной; я ударил плетью по лошади и выехал из-за куста... Под возглас княжны "Mon Dieu, un Circassien!" конь Софьи встал на дыбы. Дамы вскрикнули. Признаюсь, я разделял ужас, отразившийся на их лицах. Но взглянув на Софью, я в миг обрёл спокойствие. Твёрдо, с непоколибимой осанкой держалась она в седле, вовсе не собираясь подчиняться воли скакуна. Брови её были сдвинуты, а глаза смотрели решительно и даже грозно. И хоть страх стать причиной её травм не до конца покинул меня, я испытывал восхищение от этого зрелища. И сейчас картинка эта стоит у меня перед глазами. Но то было лишь мгновение. Конь опустился, и толпа, наблюдающая за происходящим затаив дыхание, облегчённо выдохнула. Княжна с тревогой взглянула на кузину и хотела к ней подъехать, но твёрдый взгляд мадемуазель Софи её остановил. — Ne craignez rien, madame, — je ne suis pas plus dangereux que votre cavalier. Княжна взглянула на меня. В ее глазах была настороженность и смущение. Я желал, чтобы это смущение было ответом на мои слова, а не на её ошибку. Поздно вечером, то есть часов в одиннадцать, я пошел гулять по липовой аллее бульвара. Город спал, только в некоторых окнах мелькали огни. С трех сторон чернели гребни утесов, отрасли Машука, на вершине которого лежало зловещее облачко; месяц подымался на востоке; вдали серебряной бахромой сверкали снеговые горы. Порою звучный топот коня раздавался по улице, сопровождаемый скрыпом нагайской арбы и заунывным татарским припевом. Я сел на скамью и задумался... Я чувствовал необходимость излить свои мысли в дружеском разговоре... но с кем? Вдруг слышу быстрые и неровные шаги... Верно, Грушницкий... Так и есть! — Откуда? — От княгини Лиговской, — сказал он очень важно. — Как Мери поет!.. — Знаешь ли что? — сказал я ему, — я пари держу, что она не знает, что ты юнкер; она думает, что ты разжалованный... — Может быть! Какое мне дело!.. — сказал он рассеянно. — Нет, я только так это говорю... — А знаешь ли, что ты нынче ее ужасно рассердил? Она нашла, что это неслыханная дерзость; я насилу мог ее уверить, что ты так хорошо воспитан и так хорошо знаешь свет, что не мог иметь намерение её напугать или оскорбить; она говорит, что у тебя наглый взгляд, что ты, верно, о себе самого высокого мнения. — Она не ошибается... А ты не хочешь ли за нее вступиться? — Мне жаль, что не имею еще этого права... — О-го! — подумал я, — у него, видно, есть уже надежды...» — Впрочем, для тебя же хуже, — продолжал Грушницкий, — теперь тебе трудно познакомиться с ними, — а жаль! это один из самых приятных домов, какие я только знаю... Я внутренно улыбнулся. — Самый приятный дом для меня теперь мой, — сказал я, зевая, и встал, чтоб идти. — Однако признайся, ты раскаиваешься?.. — Какой вздор! если я захочу, то завтра же буду вечером у княгини... — Посмотрим... — Даже, чтоб тебе сделать удовольствие, стану волочиться за княжной... — Да, если она захочет говорить с тобой... — Я подожду только той минуты, когда твой разговор ей наскучит... Прощай!.. Я пошёл домой. Проходя мимо дома Лиговских, я заглянул в окно, на подоконнике которого стояла свеча. Беспокойный огонёк танцевал, освещая девушку, сидящую в профиль у окна. Она что-то писала, а распущенные волнистые волосы мешали ей, прядями спадая на стол. Я глядел на неё и вспоминал, как восхитительно она держалась верхом...