Игра с Печориным

21-го мая Прошла почти неделя, а я еще не познакомился с Лиговскими. Жду удобного случая. Грушницкий, как тень, следует за княжной везде; их разговоры бесконечны: когда же он ей наскучит?.. Мать не обращает на это внимания, потому что он не жених. Вот логика матерей! Я подметил два, три нежных взгляда, — надо этому положить конец. Кажется, не мне одному не нравится интерес княжны. Софья Николаевна, с покорностью бедной родственницы, следует повсюду за кузиной. Чаще она бывает равнодушна, и лишь когда княжна пускалась в сентементальные разговоры с Грушницким, во взгляде мадемуазель Волжиной отражается строгость... Вчера у колодца в первый раз явилась Вера... Она, с тех пор как мы встретились в гроте, не выходила из дома. Мы в одно время опустили стаканы, и, наклонясь, она мне сказала шепотом: — Ты не хочешь познакомиться с Лиговскими?.. Мы только там можем видеться... Упрек! скучно!.. Кстати: завтра бал по подписке в зале ресторации, и я буду танцевать с княжной мазурку. 22-го мая Зала ресторации превратилась в залу Благородного собрания. В девять часов все съехались. Княгиня с дочерью и племянницей явилась из последних. Мадемуазель Софи поначалу поддерживала свое амплуа приживалки, но вскоре раскрепостилась. Она сменила кроткую мину на маску светской дамы - изящную улыбку, снисходительный взгляд и плавную, лебединую походку. Этот образ казался для неё привычным. Многие дамы посмотрели на них с завистью и недоброжелательством, потому что московские гостьи одеваются со вкусом. Те, которые почитают себя здешними аристократками, утаив зависть, примкнулись к ним. Как быть? Где есть общество женщин — там сейчас явится высший и низший круг. Я стоял сзади одной толстой дамы, осененной розовыми перьями; пышность ее платья напоминала времена фижм, а пестрота ее негладкой кожи — счастливую эпоху мушек из черной тафты. Самая большая бородавка на ее шее прикрыта была фермуаром. Она говорила своему кавалеру, драгунскому капитану: — Эта княжна Лиговская и её компаньонка пренесносные девчонки! Вообразите, эта княжна толкнула меня и не извинилась, да еще обернулась и посмотрела на меня в лорнет... C`est impayable!.. Московской княжне, конечно, многое можно простить, но её компаньонка! Глядите на неё! Ни средств, ни происхождения, ни красоты, а ведёт себя как законодательница петербургских мод! И чем она гордится? Уж её надо бы проучить... — За этим дело не станет! — отвечал услужливый капитан и отправился в другую комнату. Я тотчас подошел к княжне, приглашая на мазурку, пользуясь свободой здешних обычаев, позволяющих танцевать с незнакомыми дамами. Она едва могла принудить себя не улыбнуться и скрыть свое торжество; ей удалось, однако, довольно скоро принять совершенно равнодушный и даже строгий вид: она небрежно опустила руку на мое плечо, наклонила слегка головку набок, и мы пустились. Ее свежее дыхание касалось моего лица; иногда локон, отделившийся в вихре вальса от своих товарищей, скользил по горящей щеке моей. Она запыхалась, глаза ее помутились, полураскрытые губки едва могли прошептать необходимое: «Merci, monsieur». После нескольких минут молчания я сказал ей, приняв самый покорный вид: — Я слышал, княжна, что, будучи вам вовсе незнаком, я имел уже несчастье заслужить вашу немилость... что вы меня нашли дерзким... неужели это правда? — И вам бы хотелось теперь меня утвердить в этом мнении? — отвечала она с иронической гримаской, которая, впрочем, очень идет к ее подвижной физиономии. — Если я имел дерзость вас чем-нибудь оскорбить, то позвольте мне иметь еще большую дерзость просить у вас прощения... И, право, я бы очень желал доказать вам, что вы насчет меня ошибались... — Вам это будет довольно трудно... — Отчего же? — Оттого, что вы у нас не бываете, а эти балы, вероятно, не часто будут повторяться. «Это значит, — подумал я, — что их двери для меня навеки закрыты». — Знаете, княжна, — сказал я с некоторой досадой, — никогда не должно отвергать кающегося преступника: с отчаяния он может сделаться еще вдвое преступнее... и тогда... Хохот и шушуканье нас окружающих заставили меня обернуться и прервать мою фразу. В нескольких шагах от меня стояла группа мужчин, и в их числе драгунский капитан, изъявивший враждебные намерения против мадемуазель Софи и княжны; он особенно был чем-то очень доволен, потирал руки, хохотал и перемигивался с товарищами. Вдруг из среды их отделился господин во фраке с длинными усами и красной рожей и направил неверные шаги свои прямо к мадемуазель Софи: он был пьян. Остановясь против нее и заложив руки за спину, он уставил на нее мутно-серые глаза и произнес хриплым дишкантом: — Пермете... ну, да что тут!.. просто ангажирую вас на вальс... Софья Николаевна, кажется, ничуть не испугалась и даже не смутилась. - Простите, сударь? - переспросил София, делая вид, будто не расслышала. — Что же? — сказал пьяный господин, мигнув драгунскому капитану, который ободрял его знаками, — разве вам не угодно?.. Я таки опять имею честь вас ангажировать pour valse ... Вы, может, думаете, что я пьян? Это ничего!.. Гораздо свободнее, могу вас уверить... Губы Софии изобразил невинную улыбку, она взглянула на него из-за полуопущенных век. Я знал этот прием: она собиралась сослаться на недомогание и, извинившись, покинуть своего поклонника. -Pardonnez, monsieur... - едва успела проговорить Софи тихим, делланно-усталым голосом, как господин во фраке, не дослушав, схватил её за руку. Движение это не было резким, а потому, вероятно, не заметно окружающим. Однако я приметил, что оно было весьма крепким. Софья бросила на него грозный взгляд, однако губы изогнулись в улыбке. Она намеревалась что-то ему ответить, но моё появление её перебило. Я подошел к пьяному господину, взял его довольно крепко за руку и, посмотрев ему пристально в глаза, попросил удалиться, — потому, прибавил я, что мадемуазель давно уж обещалась танцевать вальс со мною. — Ну, нечего делать!.. в другой раз! — сказал он, засмеявшись, и удалился к своим пристыженным товарищам, которые тотчас увели его в другую комнату. За свои старания я был награждён странным взглядом. Светская улыбка пропала с лица Софьи. Я протянул ей руку, приглашая на танец, хотя первоначально не думал этого делать. В ее глазах, цвета предгрозового неба, блеснуло недоверие, но она опустила на мою свою ручку, другую же, едва касаясь, положила на моё плечо. Она вновь улыбнулась прежней, выученное улыбкой, однако взгляд сделался грустным. Моя рука опустилась на её талию, и мы пустились. Меня о хватило чувство дежавю. Воспоминание пыталось пробиться наружу, но оказалось бессильным. Охваченный этими мыслями, я не сразу понял, что Софья вовсе не глядит на меня и , кажется, не обращает внимания. Её туманный взор, устремленный в пустоту где-то за моими плечами, все ещё был печален, несмотря на улыбку, пусть и ослабшую. Наверное, её также увлекли воспоминания. Может мы и вправду были знакомы? Отчего же она не напомнила мне об этом? Мне вдруг захотелось, чтобы эти серые глаза глядели на меня, а потому я отвлек её от мыслей: - Вам нездоровится? - спросил я. Она подняла на меня два грозовых неба. Забытье покинуло её взгляд, и ему вернулась прежняя твёрдость. - Все хорошо, месье Печорин. Благодарю за беспокойство - ответила она мне, голосом тихим, но уверенным. Прежняя улыбка вернулась на её уста... Увы, танец закончился, и мадемуазель вернулась на прежнее место, где ее ожидала княжна, так же видевшая сцену с пьяным господином. Я желал подойти к ним, но понимал, что делать того не стоит. Я мог лишь издали разглядывать их. Княжна смотрела на свою кузину взглядом полным тревоги, которая тотчас пропала под уверенным взором мадемуазель Софи. Княжна подошла к своей матери и рассказала ей все, та отыскала меня в толпе и благодарила. Она объявила мне, что знала мою мать и была дружна с полдюжиной моих тетушек. — Я не знаю, как случилось, что мы до сих пор с вами незнакомы, — прибавила она, — но признайтесь, вы этому одни виною: вы дичитесь всех так, что ни на что не похоже. Я надеюсь, что воздух моей гостиной разгонит ваш сплин... не правда ли? Я сказал ей одну из тех фраз, которые у всякого должны быть заготовлены на подобный случай. Кадрили тянулись ужасно долго. Наконец с хор загремела мазурка; мы с княжной уселись. Я не намекал ни разу ни о прежнем моем поведении, ни о Грушницком. Личико ее расцвело; она шутила очень мило; ее разговор был остер, без притязания на остроту, жив и свободен; ее замечания иногда глубоки. Я перехватил несколько взглядов: в них явно читалась благодарность за мой "подвиг". Я дал ей почувствовать очень запутанной фразой, что она мне давно нравится. Она наклонила головку и слегка покраснела. — Вы странный человек! — сказала она потом, подняв на меня свои бархатные глаза и принужденно засмеявшись. — Я не хотел с вами знакомиться, — продолжал я, — потому что вас окружает слишком густая толпа поклонников, и я боялся в ней исчезнуть совершенно. — Вы напрасно боялись! Они все прескучные... — Все! Неужели все? Она посмотрела на меня пристально, стараясь будто припомнить что-то, потом опять слегка покраснела и, наконец, произнесла решительно: все! — Даже мой друг Грушницкий? — А он ваш друг? — сказала она, показывая некоторое сомнение. — Да. — Он, конечно, не входит в разряд скучных... — Но в разряд несчастных, — сказал я смеясь. — Конечно! А вам смешно? Я б желала, чтоб вы были на его месте... — Что ж? я был сам некогда юнкером, и, право, это самое лучшее время моей жизни! — А разве он юнкер?.. — сказала она быстро и потом прибавила: — А я думала... — Что вы думали?.. — Ничего!.. Кто эта дама? Тут разговор переменил направление и к этому уж более не возвращался. Вот мазурка кончилась, и мы распростились — до свидания. Дамы разъехались...