Игра с Печориным

23-го мая Около семи часов вечера я гулял на бульваре. Грушницкий, увидав меня издали, подошел ко мне: какой-то смешной восторг блистал в его глазах. Он вновь говорил вздор, перемежая его сентиментальными вздохами. — Послушай, — сказал Грушницкий очень важно, — пожалуйста, не подшучивай над моей любовью, если хочешь остаться моим приятелем... Видишь: я ее люблю до безумия... и я думаю, я надеюсь, она также меня любит... У меня есть до тебя просьба: ты будешь нынче у них вечером... обещай мне замечать все; я знаю, ты опытен в этих вещах, ты лучше меня знаешь женщин... Женщины! женщины! кто их поймет? Их улыбки противоречат их взорам, их слова обещают и манят, а звук их голоса отталкивает... То они в минуту постигают и угадывают самую потаенную нашу мысль, то не понимают самых ясных намеков... В девятом часу мы вместе пошли к княгине. Пили чай; гостей было много; разговор был общий. Княгиня представила меня Вере как своей родственнице. От меня не укрылось, как она рада тому, что я послушал ее и посетил Лиговских. На лице княжны я желал увидеть любопытство, однако она на меня старательно не глядела. Я старался понравиться княгине, шутил, заставлял ее несколько раз смеяться от души. Княжна же оставалась равнодушной. Грушницкий, кажется, очень рад, что моя веселость ее не заражает. Я старался заговорить с княжной, она отвечала мне холодно, тут же обращалась к Грушницкому и с ним была мила. Однажды я поймал её взгляд: в нем была ненависть, совсем не та, которой княжна отвечала на обычные мои шалости. То была глубокая, истинная ненависть, без тени обиженного кокетства. Перемена в ней меня удивила. Ещё вчера она была мне благодарна, любезна со мной, а ныне взирает на меня словно на врага. Я старательно привлекал её внимание, но княжна будто не замечала моих попыток. Видимо, княжна Мери не так проста, как казалась на первый взгляд. Неужели я ошибся на её счёт? После чая все пошли в залу. Между тем Вере мое равнодушие было досадно, как я мог догадаться по одному сердитому, блестящему взгляду... О, я удивительно понимаю этот разговор немой, но выразительный, краткий, но сильный! Я желал было к ней подойти, но княгиня усадила дочь за фортепьяно; все просили ее спеть что-нибудь, уж тут то мне суждено было высказать ей свое почтение. Она запела: ее голос недурен, но поет она плохо... впрочем, я не слушал. Зато Грушницкий, облокотясь на рояль против нее, пожирал ее глазами и поминутно говорил вполголоса: «Charmant! délicieux!» Возле меня незаметно оказалась Вера. — Послушай, — прошептала мне она, — я не хочу, чтоб ты знакомился с моим мужем, но ты должен непременно понравиться княгине; тебе это легко: ты можешь все, что захочешь. Мы здесь только будем видеться... — Только?.. Она покраснела и продолжала: — Ты знаешь, что я твоя раба; я никогда не умела тебе противиться... и я буду за это наказана: ты меня разлюбишь! По крайней мере я хочу сберечь свою репутацию... не для себя: ты это знаешь очень хорошо!.. О, я прошу тебя: не мучь меня по-прежнему пустыми сомнениями и притворной холодностью: я, может быть, скоро умру, я чувствую, что слабею со дня на день... и, несмотря на это, я не могу думать о будущей жизни, я думаю только о тебе. Вы, мужчины, не понимаете наслаждений взора, пожатия руки, а я, клянусь тебе, я, прислушиваясь к твоему голосу, чувствую такое глубокое, странное блаженство, что самые жаркие поцелуи не могут заменить его. Между тем княжна Мери перестала петь. Ропот похвал раздался вокруг нее; я подошел к ней после всех, похвалил её манеру и голос. Она не дослушала, сухо поблагодарила и отошла прочь, села возле Грушницкого, и между ними начался какой-то сентиментальный разговор: кажется, княжна отвечала на его мудрые фразы довольно рассеянно и неудачно, хотя старалась показать, что слушает его со вниманием, потому что он иногда смотрел на нее с удивлением, стараясь угадать причину внутреннего волнения, изображавшегося иногда в ее беспокойном взгляде. Я сам не мог понять её перемены. Едва ли похвалы могли ввести её в смущение... Быть может, княжне не здоровится? В продолжение вечера я несколько раз нарочно старался вмешаться в их разговор, но она довольно сухо встречала мои замечания, и я с притворной досадою наконец удалился. Грушницкий торжествовал. Даже мадемуазель Софи следила за их разговором без обычной строгости, хоть и не вступала в него, ограничиваясь общими фразами. Порой в ответ на очередную пышную реплику Грушницкого в её глазах появлялась насмешка или недоумение его глупостью. В такие моменты я специально ловил её взгляд, выказывая солидарность, но мадемуазель либо делала вид, будто не замечает или изображала серьёзность. Однако стоило мне покинуть их компанию, как Софья Николаевна отошла к генералу Ш. Я давно уж не встречался с ним и не ожидал увидеть его сегодня здесь. По правде сказать, он совсем не изменился. Лишь чёрные смоляные волосы все больше блестели серебром седины. Он вместе с супругой, элегантной женщиной лет сорока, весело беседовал с Софьей Николаевной вот уже второй день. С ними мадемуазель была на удивление любезна и разговорчива более обычного. Я направлялся к ним, когда до меня долетели его слова: " Что ж, Софья Николаевна, я ознакомился с вашей просьбой. Она вполне выполнима. Уверяю вас, скоро приказ вступит в силу". Мадемуазель Софи сделала книксен в знак благодарности. Мне стало любопытно. О чем могла договариваться дальняя родственница московской княгини с петербургским генералом? Софья Николаевна покинула генеральскую чету, и я занял её позиции. Кажется, генерал рад был меня видеть. Полагаю, моё служение под его началом будет лёгким как прежде. Разговорились. После беседы о политике и экскурса в ситуацию на Кавказе, я похвалил хозяйку дома, её дочь и племянницу,в надежде, что генерал напомнит мне, о знакомстве с последней, на что мне был ответ: - Она весьма похорошела с тех пор, не так ли, Печорин? Генерал помнил о нашем с нею знакомстве. Моя забывчивость порядком меня раздражала, ведь я никогда ничего не упускаю. Видно Софья Николаевна и вправду очень изменилась с тех пор. - Несомненно, ваше превосходительство. - ответил я и попытался сойти с этой темы. Остальную часть вечера я провел возле генерала и его жены и досыта наговорился о старине... Мы вышли вместе с Грушницким; на улице он взял меня под руку и после долгого молчания сказал: — Ну, что? «Ты глуп», — хотел я ему ответить, но удержался и только пожал плечами. 29-го мая За эти дни, как я ни старался, не смог ничего изменить. Княжна Мери, не глядит на меня и лишь на некоторые мои отчаянные выходки бросает или раздраженные, или пустые, бесчувственные взгляды, причину которых я вовсе не могу понять. Я всячески стремлюсь привлечь её внимание: шучу, любезничаю с княгиней, даже разговорил её неприступную кузину, хотя та и не была со мною особенно многословна. Я уж подумывал заговорить с нею на какую-нибудь сентиментальную тему из репертуара Грушницкого, но и они ей, похоже, надоели, ибо с несчастным поклонником она холоднее день ото дня. О, бедный Грушницкий! Как страдает он, томимый страстью! Столько трагичных эпитетов для его переживаний, я не слышал прежде даже от него. Если же Грушницкий не есть причина её холодности, то что же тогда? Желая разгадать её, я приглядывался к ней все эти дни, старательно не выпуская её из поля зрения. Что же видел я? Кажется, все вернулось к прежнему, к тому времени, когда вокруг княжны толпились поклонники, а со мной она не говорила вовсе. Отчего так много думаю я о ней? То верно, моя гордость, уязвленная тем, что она предпочла моему вниманию любезности других кавалеров... Вера мной недовольна. Она бросает на меня рассерженные взгляды, но встречи наедине не назначает. Напрасно. Любовь, как огонь, без пищи гаснет.