Игра с Печориным

3-го июня Я часто себя спрашиваю, зачем я так упорно добиваюсь любви молоденькой девочки, которую обольстить я не хочу и на которой никогда не женюсь? К чему это женское кокетство? Влюбиться в неё я не могу, не так ли? Вера меня любит больше, чем княжна Мери будет любить когда-нибудь. Я полагал, что сам уж больше неспособен безумствовать под влиянием страсти. Но отчего все эти дни я так стараюсь привлечь её внимание? О нет, то не страсть - то жажда власти. Первое мое удовольствие — подчинять моей воле все, что меня окружает; возбуждать к себе чувство любви, преданности и страха — не есть ли первый признак и величайшее торжество власти? Быть для кого-нибудь причиною страданий и радостей, не имея на то никакого положительного права, — не самая ли это сладкая пища нашей гордости? А что такое счастие? Насыщенная гордость. Если б я почитал себя лучше, могущественнее всех на свете, я был бы счастлив; если б все меня любили, я в себе нашел бы бесконечные источники любви. Зло порождает зло; первое страдание дает понятие о удовольствии мучить другого; идея зла не может войти в голову человека без того, чтоб он не захотел приложить ее к действительности: идеи — создания органические, сказал кто-то: их рождение дает уже им форму, и эта форма есть действие; тот, в чьей голове родилось больше идей, тот больше других действует; от этого гений, прикованный к чиновническому столу, должен умереть или сойти с ума, точно так же, как человек с могучим телосложением, при сидячей жизни и скромном поведении, умирает от апоплексического удара. Страсти не что иное, как идеи при первом своем развитии: они принадлежность юности сердца, и глупец тот, кто думает целую жизнь ими волноваться: многие спокойные реки начинаются шумными водопадами, а ни одна не скачет и не пенится до самого моря. Но это спокойствие часто признак великой, хотя скрытой силы; полнота и глубина чувств и мыслей не допускает бешеных порывов; душа, страдая и наслаждаясь, дает во всем себе строгий отчет и убеждается в том, что так должно; она знает, что без гроз постоянный зной солнца ее иссушит; она проникается своей собственной жизнью, — лелеет и наказывает себя, как любимого ребенка. Только в этом высшем состоянии самопознания человек может оценить правосудие божие. Перечитывая эту страницу, я замечаю, что далеко отвлекся от своего предмета... Но что за нужда?.. Ведь этот журнал пишу я для себя, и, следовательно, все, что я в него ни брошу, будет со временем для меня драгоценным воспоминанием. ............. Пришел Грушницкий и бросился мне на шею: по приказу генерала Ш. он произведен в офицеры. Мы выпили шампанского. Доктор Вернер вошел вслед за ним. — Я вас не поздравляю, — сказал он Грушницкому. — Отчего? — Оттого, что солдатская шинель к вам очень идет, и признайтесь, что армейский пехотный мундир, сшитый здесь, на водах, не придаст вам ничего интересного... Видите ли, вы до сих пор были исключением, а теперь подойдете под общее правило. — Толкуйте, толкуйте, доктор! вы мне не помешаете радоваться. Он не знает, — прибавил Грушницкий мне на ухо, — сколько надежд придали мне эти эполеты... О, эполеты, эполеты! ваши звездочки, путеводительные звездочки... Нет! я теперь совершенно счастлив. — Ты идешь с нами гулять к провалу? — спросил я его. — Я? ни за что не покажусь княжне, пока не готов будет мундир. — Прикажешь ей объявить о твоей радости?.. — Нет, пожалуйста, не говори... Я хочу ее удивить... — Скажи мне, однако, как твои дела с нею? Он смутился и задумался: ему хотелось похвастаться, солгать — и было совестно, а вместе с этим было стыдно признаться в истине. — Как ты думаешь, любит ли она тебя? — Любит ли? Помилуй, Печорин, какие у тебя понятия!.. как можно так скоро?.. Да если даже она и любит, то порядочная женщина этого не скажет... — Хорошо! И, вероятно, по-твоему, порядочный человек должен тоже молчать о своей страсти?.. — Эх, братец! на все есть манера; многое не говорится, а отгадывается... — Это правда... Только любовь, которую мы читаем в глазах, ни к чему женщину не обязывает, тогда как слова... Берегись, Грушницкий, она тебя надувает... — Она?.. — отвечал он, подняв глаза к небу и самодовольно улыбнувшись, — мне жаль тебя, Печорин!.. Он ушёл. Мне вспомнились слова генерала Ш. : " Уверяю вас, приказ скоро вступит в силу"... Неужели по настоянию княжны мадемуазель Волжина просила за Грушницкого? Вечером многочисленное общество отправилось пешком к провалу. По мнению здешних ученых, этот провал не что иное, как угасший кратер; он находится на отлогости Машука, в версте от города. Взбираясь на гору, я подал руку княжне, без надежды, что она её примет. К моему удивлению, её ручка легла на мою и не покидала её в продолжение целой прогулки. Я начал наш разговор с шутливых замечаний о наших знакомых, сначала выказывал забавные, а после дурные их стороны. Я начал шутя — и кончил искренней злостью. — Вы опасный человек! — сказала она мне, — я бы лучше желала попасться в лесу под нож убийцы, чем к вам... — Разве я похож на убийцу?.. — Вы хуже... Я задумался на минуту и потом сказал, приняв глубоко тронутый вид: — Да, такова была моя участь с самого детства. Все читали на моем лице признаки дурных чувств, которых не было; но их предполагали — и они родились. Я был скромен — меня обвиняли в лукавстве: я стал скрытен. Я глубоко чувствовал добро и зло; никто меня не ласкал, все оскорбляли: я стал злопамятен; я был угрюм, — другие дети веселы и болтливы; я чувствовал себя выше их, — меня ставили ниже. Я сделался завистлив. Я был готов любить весь мир, — меня никто не понял: и я выучился ненавидеть. Моя бесцветная молодость протекала в борьбе с собой и светом; лучшие мои чувства, боясь насмешки, я хоронил в глубине сердца: они там и умерли. Я говорил правду — мне не верили: я начал обманывать; узнав хорошо свет и пружины общества, я стал искусен в науке жизни и видел, как другие без искусства счастливы, пользуясь даром теми выгодами, которых я так неутомимо добивался. И тогда в груди моей родилось отчаяние — не то отчаяние, которое лечат дулом пистолета, но холодное, бессильное отчаяние, прикрытое любезностью и добродушной улыбкой. Я сделался нравственным калекой: одна половина души моей не существовала, она высохла, испарилась, умерла, я ее отрезал и бросил, — тогда как другая шевелилась и жила к услугам каждого, и этого никто не заметил, потому что никто не знал о существовании погибшей ее половины; но вы теперь во мне разбудили воспоминание о ней, и я вам прочел ее эпитафию. Многим все вообще эпитафии кажутся смешными, но мне нет, особенно когда вспомню о том, что под ними покоится. Впрочем, я не прошу вас разделять мое мнение: если моя выходка вам кажется смешна — пожалуйста, смейтесь: предупреждаю вас, что это меня не огорчит нимало. В эту минуту я встретил ее глаза: в них бегали слезы; рука ее, опираясь на мою, дрожала; щеки пылали; ей было жаль меня! Сострадание — чувство, которому покоряются так легко все женщины, впустило свои когти в ее неопытное сердце. Во все время прогулки она была рассеянна, ни с кем не кокетничала, — а это великий признак! К ней подошла кузина, и взяв княжну под руку, увлекла её за собой. Мадемуазель Волжина о чем-то расспрашивала Мери, но я был слишком далеко, чтобы слышать. Любопытство овладел мной. Всем известно, сколь откровенны бывают барышни наедине с близкими подругами. Я последовал за ними, прячась в тени деревьев. - Зачем ты велела мне принять его руку? Ты прежде желала, чтобы я держалась держаться с ним холодно! - спросила княжна. Я насторожился. Софья Николаевна взглянула на неё снисходительно, но с нежностью: - Поверь мне Мери, любой интерес утихает, если его не поощрять. А мы с тобой не хотим этого, не так ли? Княжна кивнула, как кивает ребёнок родителю. Какое-то время обе барышни молчали, каждая задумавшись о своём. Я был удивлён, если не сказать поражён. Любопытство овладел мною с новой силой. Спустя некоторое время, княжна заговорила, почти зашептала, не поднимая глаз на кузину, глядя на тропинку перед собой: - Знаешь, Софи... Он был сегодня со мною откровенен. Он говорил, что сделался жестоким, оттого что мир был с ним жесток. Мне стало жаль его... Взгляд Софьи в продолжении этой речи сделался серьезным, но губы, как прежде, снисходительно улыбались. - Милая Мери, то лишь один из его приёмов. Печорин не смог привлечь твоего внимания своими выпадами и решил воздействовать сочувствием на твоё нежное сердечко. - она говорила с принятой в свете лёгкостью и непосредственностью, однако в каждом её слове чувствовался вес. Я глядел на эту девушку, не узнавая. Неужели, та самая мадемуазель Софи, что так кротка обыкновенно, ныне столь уверенно и точно растолковывает мужские поступки? - Мне думается, он был искренен... - тихо прошептала княжна, отворачиваясь от кузины, дабы та не заметела зардевшихся от смущения ланит. На мгновение нежное чувство разлилось в душе моей. - Он несчастен. Прости его. Не ты ли мне обычно говоришь о добродетели? Так покажи мне её - прости его! - её голос с молящего шепота стал твёрдым и приказным. Она почти кричала. И я почувствовал за стеной из удивления и искреннего интереса, благодарность за защиту этой девушки, с чувствами которой, намеревался играть. Тем временем Софья Николаевна стеклянными глазами глядела на дорогу перед собой. Она молчала, будто не слышала слов кузины. Секунда. Вторая. Третья. Все моё естество напряглось, чувства обострились, я весь обратился в слух. Но она молчала. Секунда. Вторая. Третья. Тихий шёпот: - Не могу... Я прошел немного вперёд, опередив их, чтобы увидеть её глаза. Я ошибался. Я ошибался, ожидая увидеть в них огонь ненависти. В них не было и слез. Они казались мертвыми. Лишь когда они подошли достаточно близко я увидел в серебряных осколках её глаз боль. Не желая того, я внутренне вздрогнулся. Мне не раз приходилось встречать последствия своих поступков и людей их перенесших, но отчего-то при взгляде на эту девушку, еще юную, но уж выучившуюся ненавидеть, притворяться и не доверять, мне сделалось дурно. Неужели я сделал её такой? Не помня своего поступка, я не мог даже придумать себе оправдания. Её рука с лихорадочной дрожью прошлась по бледной шее. Серебряные глаза по-прежнему устремлены в пустоту. Слабые пальчики лёгким движением очертили линию воротника, и маленький медальон на тоненькой цепочке серебряной каплей упал на грудь. Сжав в кулачок, она прижала его к побледневшим губам, задержавшись так на секунду. Взгляд её прояснился. Медальон опустился на грудь, и она вновь обратилась к княжне: - Я не могу перестать его ненавидеть. Я пыталась... Если вы, княжна, можете простить и забыть, воля ваша. Я найду другой способ отомстить - её голос дрожал. Он был мертвецки тих и обжигал своим холодом, так что руки покрылись гусиной кожей. Вновь повисло молчание. Поняв, что они более не собираются говорить я отпустил их и долго глядел им вслед. Я верно должен был чувствовать горечь, но за нею пришёл знакомый азарт игры. Я люблю врагов, хотя не по-христиански. Они меня забавляют, волнуют мне кровь. Быть всегда настороже, ловить каждый взгляд, значение каждого слова, угадывать намерения, разрушать заговоры, притворяться обманутым, и вдруг одним толчком опрокинуть все огромное и многотрудное здание их хитростей и замыслов, — вот что я называю жизнью. "Что ж, мадемуазель, вы желаете мне отомстить? Разбить мне сердце? Остерегайтесь потерять собственное. Бойтесь быть моим врагом..."