Та сторона

      Проснулся Лионель от шорохов, но глаз не открыл и пробуждения своего ничем не выдал. Звякнули, стукнувшись друг о друга, флакончики с зельями, кто-то негромко вздохнул, сменил положение — едва слышно шаркнула нога по тонкому ковру. Зашуршали перебираемые листы, захлопнулась и осторожно встала на полку книга — Лионель вздрогнул. Не его ли это научная работа? Она была у него при себе, когда вспыхнул пожар, но где искать теперь?       Снова звякнули склянки, снова зашуршали бумаги, заскрипело перо. Только сейчас Лионель отметил, что в воздухе пахнет тонкими целебными благовониями — кажется, не-плачь-травой и листьями горного приручейника — а сквозь закрытые веки пробивается подрагивающий совсем не дневной свет.       Он открыл глаза и сел на постели, собираясь окликнуть женщину, подумать только, расположившуюся в его кресле, за его столом и перебирающую его бумаги и зелья, но миг спустя зрение прояснилось достаточно, чтобы он узнал ее по множеству узорных шалей и пучку седых волос на затылке.       — Проснулся? — раздался ее теплый мягкий голос, и Лионель сжал двумя пальцами переносицу; мертвецы, с которыми он однажды уже простился, один за другим норовили показаться на его пути в далекое прошлое. Поморщился, помотал головой, прогоняя наваждение — вот же, его собственные руки в ее крови, в тщетных попытках помочь он использует одно заклинание за другим, но все бесполезно, потому что быть магом не значит суметь спасти умирающего — и решил не отвечать; наставница все поймет. Лег обратно на подушки и отвернулся к окну и видному из него высокому ночному небу.       Как же хорошо, когда без огня и дыма.       И только теперь почувствовал бинты и пощипывающую целебную мазь на ране и обратил внимание на рукав собственной ночной рубашки, целой и чистой в отличие от тех тряпок, в которых он забылся сном без тревог и видений.       — Так и быть, я не спрошу, что случилось, — кивнула сама себе наставница. — Об одном напомню: если нужна моя помощь, то ты, как прежде, изволь сразу ко мне, чтобы впредь я не…       — Не нужна мне была помощь, — огрызнулся Лионель не своим голосом, хриплым и тихим.       — Так не пугай Финерина, — отрезала она. Из голоса пропали мягкие материнские нотки, звучание его заиграло в тишине комнаты стальными бликами. — Мальчик ворвался ко мне в слезах, повис у меня на локте и рыдал еще с четверть часа, прежде чем сказал, что ты вернулся раненый, а теперь не просыпаешься. Что бы за тварь тебя ни потрепала, ты обязан был в первую очередь…       — Никто кроме вас не тронул меня и пальцем, госпожа Дильмера, — нарочито раздраженно и холодно, чтобы не заговорила с ним больше. Чтобы он не слушал ее голос и не вспоминал, как спокойно было под ее покровительством, чтобы не допустил и мысли спросить совета или, еще хуже, остаться. — Это случайность, в которую вам совершенно не следует совать свой нос.       Неудачное совпадение, только и всего — все, от чего он бежит, всего лишь одна большая, отвратительная в своей жестокости случайность. Слишком много событий внезапно совпало в одном месте в одно время — все эти смерти, пожар, предательство, да мало ли что еще!       — И я тоже тебе рада, — кивнула она и поднялась с места — скрипнули по полу ножки кресла. — Что ж, раз ты начал грубить, значит, раненого героя играть передумал. Молодец, не так уж с тобой все и плохо было. Долго без дела валяться не дам, учти.       Лионель слушал, как она прикрывает за собой дверь и как ее шаги удаляются по коридору к лестнице — ее башня тут же возникла перед глазами ворохом смазанных образов. Высокие потолки, бесконечные ступени наверх, мерцающие в темноте синим руны на неровных стенах, узкие окна под самой крышей, у которых Лионель, бывало, часами просиживал, иногда даже дремал на узких подоконниках, пока помещался. Он слушал шаги — и от души ненавидел случай, поставивший его в такое положение. Почему бы коридору Скорби не выбросить его глубже в прошлое? Пусть не туда, куда шел, пусть в любое другое раньше, но не сюда, здесь его снова окружают люди, к могильным камням которых он уже не раз приходил скорбеть.       Лионель заставил себя подняться на ноги. Пусть он и увидел пару лишних лиц, это ничего не меняло; он пойдет дальше, осталось лишь собраться. Дильмера, придворная магесса и врачевательница лорда Помнящего, безусловно, работу свою делала на совесть — наверняка через пару дней он и впрямь не вспомнит об этой досадной ране. А если и вспомнит, шрам будет значить только, что она ему помогла, хотя, наверно, догадалась, что дурак он редкий — добро еще никто не знал, что повредился, неловко подставившись под предназначенный Фициллис удар. Подумать только, каков герой! Не только себе проблем добавил, но и ей тогда помешал.       Будут ли его искать, когда он уйдет? Сохранит ли этот момент память о том, что он приходил, или все, кто встретил его, забудут?       Теперь не мутилось в голове и не так неодолимо тянуло лечь, а легкая слабость ни в какое сравнение не шла с давящей на плечи тяжестью ощущений из коридора Скорби, и Лионель вдруг обнаружил, что более чем способен разобраться в упорядоченных бутылочках с зельями, которые еще несколько часов назад — сколько он спал? — виделись безнадежно перепутанными. Кипы бумаг, хоть и заметно поредели, действительно не лишились ничего слишком важного, а его научный трактат нашелся на верхней полке в гордом одиночестве и никем не тронутый — Лионель раскрыл его и мельком просмотрел исписанные страницы. Да, так и есть, он остановился перед отъездом именно здесь. Потянулся к перу, аккуратно подчеркнул неверный, как он теперь знал, тезис, и с остервенением принялся закрашивать заметку на полях. Как он только мог заподозрить гигантских огнедышащих червей в отдаленном родстве с драконами?       Вслед за письменным столом тщательной ностальгической проверке подверглись платяной шкаф и собственные защитные руны, мелкие у порога и одна большая под ковром. По хорошему, стереть бы их, он теперь знал, что они бесполезные — сколь угодно они могли защищать комнату от огня, это все равно не помогло, когда начался пожар, потому как дым — не огонь, и от него было черно. Но руны, тем не менее, оставались на месте, подумать только, действительно все так, как он и оставил, как и нашел по возвращению из длительной поездки в столицу — как же, казалось, давно.       Лионель как раз вспомнил, что собирался вновь ступить в коридор Скорби, и уже отряхивал руки, колени и подол вычурной мантии от пыли после долгого ползания по полу, когда раздался стук и дверь тут же отворилась. Лионель даже не успел собраться с духом.       — Ты не явился на ужин, — заметила Фициллис, переступая порог и с некоторым риском удерживая на одной руке поднос с парой тарелок и кружкой. Говорила словно бы в продолжение прерванного минуту назад разговора, словно они расстались только что, словно бы она не ждала Лионеля несколько месяцев — так и не сказать было, что она действительно тревожилась за него до молитвы чужим богам. — Миледи беспокоилась, так что я вызвалась тебя чем-нибудь накормить. Держи.       Без лишних предисловий пересекла комнату и опустила поднос на стол, едва не задев раскрытый трактат об огнедышащих червях — Лионель в последнюю секунду успел рвануть его на себя, а потом принялся втискивать на полку так старательно, словно ничего другого для него в тот момент не существовало; словно сама его жизнь зависела от того, насколько идеально будет положение трактата в шкафу, и отчасти так и было — возможно, на кону была не жизнь, а душевное равновесие, но и это немалая ставка.       Место для книги на полке было, а вот желания поворачиваться обратно — нет.       — Если так хотела меня повидать, что с первым же предлогом ускользнула от госпожи, прямо и говори, — подмигнул он, наконец, обернувшись — несколько секунд ушли только на то, чтобы собраться с духом и вспомнить, какие мышцы лица отвечают за нахальную улыбку. Получилось беспомощно.       Улыбаться ее брату было в сотню раз легче.       — Я действительно тебе рада, — просто кивнула Фициллис, вытирая руки о заткнутое за пояс простого платья служанки полотенце, но лицо ее оставалось встревоженным. — Но леди Кинлайс действительно о тебе беспокоилась… среди прочего. И я здесь действительно по ее просьбе и с ее согласия. Не упомяни она тебя, я бы не решилась ее оставить.       «Даже ради меня?» — собирался было озорно подмигнуть Лионель, ибо что угодно будет лучше поникшего голоса и воспоминаний о пожаре, преследовании, бесполезной горсти цветов и собственном бессилии, но вместо этого спросил лишь:       — Ей не лучше?       И тут же вскинул перед собой руки и замотал головой так сильно, что волосы разметались по плечам и упали на лицо:       — Нет-нет, ничего не хочу слышать! Мне плевать! Катилась бы к ней обратно, раз волнуешься.       «Я не хочу ничего помнить о тех, от кого собираюсь бежать».       Тишина повисла выжидающая, тягостная, Фициллис нахмурилась, выпрямилась, скрестила на груди руки и уставилась на Лионеля тяжелым внимательным взглядом. Он почувствовал пробежавший по лопаткам холодок легкой паники — прекрасно знал, что она всего лишь компаньонка дочери лорда Помнящего, а, стало быть, для нее и подруга, и служанка, и стражница, и советчица, и много кто еще не особенно для него примечательная, но в такие моменты, Лионель мог поклясться, Фициллис выглядела так, словно вместе с Освободителем за шиворот выдворила из Империи веками паразитировавшего на жителях черного мага, а потом еще и лично пару памятников возвела, чтобы руки размять.       — Какой ты злой сегодня, диву даюсь, — наконец покачала головой она. — Что, столичные девки не пали в счастливый обморок при виде острых ушек? Или, наоборот, перестарались, а ты теперь считаешь, что со мной что не так? Нет, добро я, понимаю, но вот госпожу Дильмеру видела…       Лионель издал низкий горловой звук, похожий на ворчание обозленной собаки, и отвел глаза. Как она могла считать, что он вернулся из легкой прогулки в столицу — подумаешь, отвезти документы да полюбезничать от имени лорда Помнящего на паре вечеров, напомнить, что Земли Забвения все еще существуют — когда у него все еще стояли перед глазами блики пожара, а на языке внезапно вновь появился привкус гари? Как она могла стоять сейчас перед ним, как смела поднимать из пучин его воспаленной памяти их обычные порой грубоватые шутки, если он помнил, как она умирала, а их драгоценный замок горел и рушился; если он словно все еще чувствовал под пальцами ее холодную и бледную от кровопотери кожу?       — Я устал, — отозвался Лионель. Хотел резко — получилось снова жалко. Слегка потряхивало, но он и сам затруднился бы сказать, от злости или от подступивших к глазам слез. Как Фициллис смела стоять сейчас перед ним, как смела смотреть на него так требовательно после всего, что он пережил и увидел в том времени, откуда бежал, от всего отказавшись? Как она смела сейчас стоять перед ним после того, как он бросил ее умирать?       Фициллис покачала головой и вдруг протянула руку, отбросила пряди с лица Лионеля — он вздрогнул, когда ее теплые пальцы коснулись щеки — и отвела глаза.       — Мне действительно пора.       Хлопнула его по плечу — и Лионель остался провожать ее глазами до двери, а потом снова слушать удаляющиеся звуки шагов. Один, другой, еще, еще, все тише, и тише, и тише — когда же стихнут? И он сможет притвориться, что ничего не было, что он ее не встречал, что сердце не стучит так, что отдачу он чувствует в висках ударами кузнечного молота. «Убийца, убийца, убийца», — кричит ему этот ритм.       Шаги стихли. Лионель сорвался с места, толкнул дверь, выскочил в коридор, завертел головой — ни справа, ни слева, куда-то свернула; вдруг вспомнил, где покои леди Кинлайс, метнулся к винтовой лестнице вниз, к переходу в другое крыло. Столкнулся с Фициллис почти в самом низу, оступился, неловко толкнул ее, она протестующе вскрикнула, вскинула руки. Лионель сгреб ее в охапку, прижал к себе, уткнулся лицом ей в шею, — нос пощекотала оборка воротника — пытаясь скрыть поползшую по лицу судорогу и навернувшиеся в уголках глаз слезы, и почувствовал осторожное ответное прикосновение на спине и на затылке.       — Там что-то жуткое случилось? — прошептала Фициллис, и Лионель, насколько позволяли тесные объятия, коротко кивнул. — Пожар?       Она всегда была проницательна и слишком хорошо знала Лионеля от планов и надежд до страхов и дурных навязчивых мыслей.       — Но говорить ты не хочешь?       Мотнул головой.       — Как решишься — я выслушаю. А теперь, будь добр, за все прости и отпусти. Пока ты спал, я работала, и мне все еще осталось кое-что закончить.       А Лионель так о многом хотел спросить ее — она его ждала? Она скучала? Она хоть иногда рассматривала зачарованный цветок, что он подарил ей перед отъездом — или поставила подальше и забыла? Лионель знал, что она не так уж и любит цветы, знал, что целебные, да еще и неброские, не дарят — не к добру — но не смог отказать себе в небольшой шутке над ее именем. Он собирался сказать что-то вроде: «Не зря ты названа в честь этих цветов — исцеляешь мои хмурые дни» — и, очаровательно улыбнувшись, отправиться в длительное путешествие в столицу по своему поручению, и пусть думает, что хочет, у нее будет столько времени! Но тогда, оказавшись с ней лицом к лицу, вдруг запаниковал до дрожи в голосе и слишком лихо выдал какую-то острую глупость, и сам, неудивительно, не запомнил ни слова, а она лишь покачала головой и тихо ответила, что не удивлена — с самой первой встречи было ясно, что он более чем любит странные выходки.       Он так о многом хотел спросить Фициллис — и все-таки послушно отпустил, все равно слов было, как и в прошлый раз, не найти.       — Ты пойдешь со мной копать червей? — крикнул он ей вслед, когда наконец вновь обрел голос.       Вопрос его эхом разнесся в темном, неровно освещаемым свечами в каделябрах сводчатом переходе, и, казалось, в тот же самый миг огоньки дрогнули. Сквозняк, но Лионелю почудилось, будто вихрем пронеслись мимо него сотни шансов немедленно ступить в коридор Скорби и исчезнуть. Фициллис остановилась, оглянулась на него через плечо, и, наконец, заулыбалась:       — Пойду.       Тащить из земли извивающихся склизких огнедышащих червей и рисковать при этом обжечь пальцы было не лучшим способом провести предрассветные часы, но Лионелю это всегда давало странное спокойствие — и он безмерно ценил, что иногда Фициллис присоединяется к нему интереса или компании ради.       Она, безусловно, была очень хорошей подругой. Такой, ради которой можно ненадолго отложить собственное бегство — и спасение.       И Фициллис ушла и пропала, скрывшись за ближайшим поворотом. Когда Лионель впервые увидел карту замка, первое, о чем он подумал — о туннелях, вырытых каким-нибудь очень изобретательным кротом для своей необычно огромной семьи, коридоры ветвились и изгибались, и снова ветвились, и от них отходили комната за комнатой, и Лионелю тогда это показалось едва ли не очаровательным — подумать только, скольким людям это место может дать приют! Уже потом Лионелю сказали, что половина комнат лорд Помнящий приказал замуровать — его жена видела выходящих из них призраков — а целый флигель пришлось и вовсе снести. Лионель почти не знаком был с леди Помнящей, появился при их дворе меньше чем за год до ее смерти, да все это время предпочитал не отходить далеко от наставницы, но и издали видел своими странными, так пугавшими леди Помнящую глазами — она скорее больна, чем действительно способна видеть иное. В ночь после похорон он обошел все найденные замурованные двери, подолгу стоял перед ними и смотрел — ни дверь, ни камень не стали бы преградой для призрака, если бы он действительно был.       Как бы то ни было, комнаты сократились, а коридор остался: длинный, ветвистый, с тупиками и длинными кружными ходами — ох, и намучился Лионель с ними в панике бегства! И когда Фициллис ушла, он шепотом горячо поблагодарил неизвестного архитектора за решение строить так, как не строит никто и нигде. Во всяком случае, ни один из этих ходов даже в самой кромешной тьме нельзя было бы спутать с коридором Скорби.       За спиной раздался короткий, полный ужаса вздох. Лионель замер — кажется, теперь он до самой смерти будет бояться оборачиваться на голоса — и скосил глаза в темноту за плечом, в глазах магия, глаза не лгут!       У силуэта в темноте было лицо.       — Манора, — протянул он с явным облегчением, все же оборачиваясь и снисходительно улыбаясь, когда служанка под его взглядом напряглась и потупилась. — Что случилось?       — Я прошу прощения, — произнесла она тихо и с явным усилием выговаривая слова на неродном наречии. — Мне очень, очень жаль, господин маг, мне очень жаль.       Ее пальцы в волнении вцепились в прижатую к груди стопку чистой одежды, и Лионель вдруг понял, что из всех возможных собеседников здесь Манора, возможно, лучшая — он не знал, что случилось с ней в конце концов там, откуда он бежал, но до самого дня бойни она оставалась в замке, по обыкновению замкнутая и молчаливо скорбящая по леди Кинлайс, но живая! Перед ней Лионель не был ни в чем виноват, кроме нее этим мог похвастаться только капитан Инавир, так не стоило ли теперь ценить этих двоих больше, чем раньше?       — Все хорошо, Манора, все хорошо, — понизил голос Лионель во внезапном порыве успокоить. — За что ты просишь прощения? Говори, я не сержусь и бояться меня не надо.       Судорожная хватка ее пальцев на оборке наверху стопки ослабла, Манора вздохнула, собираясь с духом, и помотала головой.       — Ваша тайна умрет со мной, господин маг.       «Господин маг» она произносила вместе, на одном дыхании, тогда как остальные слова были очевидно расколоты между собой, и впервые Лионель подумал, что она, возможно, не понимает, что это не имя. Беззлобная шутка уже была готова сорваться с языка, когда Лионель вдруг замер — про какую такую тайну говорит Манора? Не называет ли она тайной его прыжок в минувшее, не знает ли она, чем обернется все меньше чем через полгода?       — Какая тайна?       Вместо непринужденно веселого голос был требовательный, почти угрожающе холодный, Манора втянула голову в плечи и зажмурилась. Лионель напрягся, припоминая, есть ли у него хоть рецепты стирающих память зелий — конечно, решительно невозможно, чтобы Манора что-то знала, это просто глупость, никто, кроме него, не имеет даже смутного представления, на что он решился, даже Фициллис едва осведомлена о его способностях, так что говорить о других! Но кто их, молчаливых иноземных служанок, знает?       — Вы им благодарны, — наконец прошептала Манора. — Я сказала, что лорды Забывшие хорошие, и меня наказали. Но ваша тайна умрет со мной!       Лионель, конечно, помнил эту историю, но как же, казалось, давно все было! Год назад Манора, только выкупленная из рабынь невероятно далеко отсюда и привезенная в подарок леди Кинлайс, в самый первый день в замке, радуясь, что сюда не проникают холодные зимние ветра и она наконец может согреться с дороги, спросила, кто его построил. И, услышав про магов лордов Забывших, от души ими восхитилась. Лионель сам видел, что в тот вечер ее заставили несколько часов простоять на коленях перед статуей Освободителя. Стало на мгновение интересно — а посмел бы сенешаль сделать так с ним в ответ на что-нибудь столь же хоть немного крамольное?       — Спасибо, — усмехнулся Лионель, прикидывая, что нет, не посмел бы — не за такую мелочь, как пара слов, рисковать гневом лорда Камелиана. Во всяком случае, Лионель надеялся, с одной стороны, что все еще пользуется его благосклонностью и покровительством, и, с другой, что у него когда-нибудь хватит сил снова показаться младшему лорду на глаза.