Та сторона

      Рассвет выдался неуютным — морозец покусывал за щеки, а ветер холодил спину. Ранние лучи солнца, такие непростительно золотые и слепящие, били в глаза и заставляли щуриться, иней похрустывал под ногами, а волосы на затылке то и дело вставали дыбом невзирая на теплый шарф, которым Лионель укутался с головой. В довершение ко всему он чувствовал, что начинает заболевать.       На Фициллис, бодро шагающую впереди по неровной земле и без лишних стараний перемахивающую через поваленные древесные стволы, не хотелось даже лишний раз смотреть — казалось, даже мельчайшие ее движения отнимают его, Лионеля, силы. Он догадывался, что был измучен тревогами последних дней, еще не оправился от ужаса пожара и попросту вымотался из-за прыжка во времени — опустошительные последствия заклинания настигли только сейчас — и в конце концов добит надолго запомнившейся болью раны, холодным забытьем, встречей с теми, кому полагалось бы быть мертвыми, и жалкими явно недостаточными часами сна, но рассказать мог очень немногое.       — Давай помедленнее. Я устал.       И уселся, сгорбившись и уронив голову на руки, на очередном поваленном древесном стволе. Очень тянуло зажмуриться и провести в сладкой темноте хоть пару мгновений, но Лионель боялся, что может просто уснуть даже так, поэтому заставлял себя смотреть, не моргая, на подмерзшую за ночь землю и покрытые инеем ранние травы и опавшие еловые иглы.       — Тебя избаловала столица.       Фициллис вернулась к нему широкими энергичными шагами, остановилась напротив, скрестила на груди руки. Лионель рассеянно перевел взгляд обратно на мыски ее сапог и принялся их бесцельно рассматривать, ощущая, словно стоит ему слишком резко двинуться или слишком громко подумать, и огромный, колючий, невыносимо тяжелый ком мыслей свалится на него так, что от паники будет не вздохнуть.       — Посмотри-ка на меня.       Лионель послушно поднял голову — на лбу, чай, лишнего не написано. Фициллис какое-то время изучала его, но не как минувшим днем, требовательно, а с легкой тревогой, и в конце концов села рядом, почти прижавшись плечом к плечу. Лионель, так и смотревший по-прежнему в одну точку, понял вдруг, что все еще хорошо различает между деревьями замок и окружающие его постройки. Подумать только, они всего лишь поднялись на холм, а он уже так вымотан!       — Какая она — столица? — вдруг снова подала голос Фициллис, и Лионель от неожиданности моргнул. Ему долго еще придется привыкать, что все считают его едва вернувшимся из остальной Империи в их маленький обособленный — Забытый! — мирок.       — Ты не помнишь?       — Я была ребенком, — пожала плечами Фициллис. — Все, что я помню — яркие ленты на ярмарочных столбах, большого соседского пса и блеск щита стражника, который увел отца на суд.       Лионель нехотя встал и потянулся — сидеть было еще холоднее, да и огнедышащие черви ему все-таки были нужны.       — Столица очень большая, — ляпнул он первое, что пришло на ум. Где уж было вспоминать какой-то глупый переоцененный город после пережитых ужасов? — С длинными широкими улицами и толпами людей. Дома либо совсем старые, те, что остались со времен до Ночи, либо совсем новые, которые возвели уже после Освободителя.       — Главная площадь черная? — обернулась вновь шагающая впереди Фициллис.       Лионель глубже натянул на голову шарф и снова сунул руки в карманы, ругая себя за легкий плащ без мехового капюшона.       — Ее выложили белым камнем в первый же год после Ночи. Там все еще пахнет гарью и некоторые камни словно бы покрыты сажей… изнутри, хоть и непрозрачные.       Фициллис все еще глядела на него через плечо, лишь чудом наугад перешагивая коряги и камни на пути, и Лионель видел, как у нее от удивления приоткрылся рот, расширились глаза и поднялись брови. С ее сдержанным голосом и поведением было редкостью увидеть столь явную реакцию, и Лионель, задержав взгляд на лишний миг, споткнулся о большую ветку.       — Ты пытался их оттереть? — не поверила Фициллис. — Ты-то? В своих чистых вещичках — и ползать по площади на глазах у всех? Надеюсь, перед этим ты снял наш герб.       — Там же был главный жертвенный костер! Который питали магией и с которого тянулся в небо дым настолько густой, что солнца было не видать десятилетиями! — всплеснул руками Лионель. — Конечно, это стоило некоторого, гм, риска, но мне удалось узнать кое-что! Они действительно все уничтожили, подчистую! Там не осталось ни искры, ни уголька, ничего, в чем могли бы сохраниться огненные чары — а ведь это был главный, Фициллис, главный костер! Наш по сравнению с ним — тьфу, мелочь! Всего-то кусок горевшей границы.       Может, и была столица глупым городом — шумным, суетливым, несерьезным, поверхностным на его приезжий взгляд, — может, и вспоминать о ней не хотелось, да и с трудом получалось после бегства во времени, но упоминание жертвенных костров быстро, пусть и ненадолго, отогнали на второй план даже недавние переживания.       — Неужели ты думал, что Освободитель позволил бы людям остаться в городе, где снова могло бы вспыхнуть такое? — подняла бровь Фициллис. — И позволю себе тебе напомнить, что наша мелочь зажжена была Освободителем снова именно из последней искры главного костра — он привез ее сюда вместе с лордом Помнящим и…       — И собственными ладонями выложил в огненную чашу, да. И, да, поставил лорда Помнящего править лордами, Забывшими верный путь, да, — раздраженно отмахнулся Лионель. — Словом, главная площадь теперь белая. И улицы тоже, и многие дома, и очень солнечно, и порой от этого болели глаза даже у меня — понимаешь, насколько это ярко, — и вся ярмарочная площадь увешана лентами. Шутка ли — после двух веков Ночи и бесконечного дыма в небе это похоже на затянувшийся праздник.       Чуть замедлил шаг, повременил, выбирая слова и дожидаясь, когда Фициллис снова отвернется. Не говорить в лицо некоторые вещи — дать пережить услышанное почти без свидетелей. Особая форма уважения в том, чтобы без спроса не заглядывать в приоткрывшуюся душу, как отворачиваются от случайно раскрывшихся на исчерканной странице чужих личных записей.       — Неужели ты не хочешь снова это увидеть? Я уточнил у кого надо еще раз — без имен! — что раз твой отец был оправдан, никому из вас не будут препятствовать в возвращении.       Над деревьями, заставив Лионеля вздрогнуть, пролетел высокий долгий писк, сменяясь частыми отрывочными встревоженными возгласами и постепенно умолкая в высоком небе. Вопленница, небольшая неброско серая словно бы вечно паникующая птица, иногда напоминала Лионелю самого себя, и за это он ее, признаться, недолюбливал.       — Я много чего хочу, Лионель, — посерьезнела Фициллис. — Но у меня есть судьба — если отцу выпало пережить ложные обвинения, изгнание сюда и скорое оправдание, чтобы он в конце концов отказался возвращаться и остался подле лорда Помнящего, а я подле леди Кинлайс, значит, так и должно.       — Его больше нет, — тихо напомнил Лионель. — А меня ты слышала — хоть сейчас все бросай и возвращайся.       Фициллис остановилась на краю небольшой светлой полянки и посмотрела на Лионеля серьезно и даже чуть расстроенно.       — У меня есть судьба, — повторила она, и взгляд ее скользнул куда-то за плечо Лионелю. — Я останусь при леди Кинлайс, потому что здесь мое место. Не пойми неправильно — я благодарна лорду Помнящему за покровительство и действительно беспокоюсь за его дочь, но совершенно не важно, выбрала ли бы я уехать, если бы могла. Я не могу. Давай сюда лопату.       Лионель послушно протянул ей лопату, и Фициллис, не особенно церемонясь, вогнала ее в землю. Копать здесь было легче, чем можно было подумать — верный признак, что вся поляна по-прежнему кишит огнедышащими червями. Приятно возвращаться к стабильности.       — Чтоб ты не забывал, — оглянулась Фициллис на примостившегося на камне Лионеля, переворачивая ком земли и отбрасывая с головы меховой капюшон. — Я здесь только ради тебя, а не ради этих тварей. Их будешь трогать сам.       Лионель кивнул — больше себе и своим мыслям, чем ей. Завязавшийся разговор стал подпоркой для осыпающегося потолка пещеры плохих воспоминаний, и ему это неожиданно понравилось. Если остановка перед дальнейшим бегством во времени — о, он продолжит, он обязательно продолжит бежать, когда вдоволь наговорится с Фициллис и убедится, что сейчас, здесь, она в порядке! — если эта остановка даст ему передышку, то, возможно, и пользы от нее окажется больше, чем вреда.       А знание, что он собирается совсем скоро отсюда уйти и более уже не возвращаться, развязывало руки спрашивать о том, о чем раньше не поворачивался язык.       — Что будет, если ты пойдешь против твоей судьбы?       Лионель вытащил из заплечного мешка большую мутную склянку из толстого стекла и, опустившись на колени возле раскопанной земли и примерившись, ухватил первого червя прежде, чем тот успел нырнуть под большой земляной ком. Чудовище было крупнее обычных червей в этих краях, намного толще и противнее, все его черное тельце извивалось и сокращалось, силясь найти опору, и Лионель едва успел разжать пальцы прежде, чем весь червь окутался сполохом рыжего пламени. Огонь померк, снова вспыхнул, подсветил кольца, собрался вокруг головы — и вновь потух на какое-то время. Червь шлепнулся на дно вовремя подставленной склянки.       — Тогда я умру, — тихо, но очень серьезно ответила Фициллис, глядя, как Лионель поднимает склянку к глазам и рассматривает добычу.       Блики пожара на пластине пробитой брони и собственные пальцы, до судороги сжимающие горсть бесполезных цветов.       — Брось, — отмахнулся Лионель. — Ты своей судьбе не заложница.       И вновь устремил взгляд к раскопанной земле.       — Мы все заложники, Лионель, — Фициллис носком сапога отодвинула камень, проверяя, нет ли под ним кого. — И ты — нагляднейшее тому подтверждение.       — П-правда?       Сердце ухнуло куда-то вниз, прямо в землю, прямо к огненным червям. Лионель почувствовал, как в груди закипает паника, а кровь стремительно покидает лицо. Фициллис все поняла?       — Твой страх пожара и начертанная тебе огненная чаша, — она отвела глаза. — Как ты этого ни бойся, как ни беги — все худо кончится. С каким бы рвением ты ни копал червей и ни таскал их поддерживать огонь, тебе рано или поздно придется бдеть и за ним, и за печатями лично. Иначе ты представляешь, что будет.       Лионель слишком хорошо представлял — несложно представить то, что уже видел.       — Это судьба Дильмеры, а не моя.       — Твоя тоже.       Лионель многое хотел сказать про судьбу — все не слишком хорошее, — но поднял вдруг голову и увидел, с каким неожиданным умиротворением Фициллис смотрит на просыпающийся лес вокруг них, на светлое небо над тихо поскрипывающими древесными верхушками, на игру света на разлапистых ветвях. Увидел — и решил не спорить. Фициллис заслуживала тишины и спокойствия, особенно сейчас, когда…       Лионель бросил в склянку третьего червя — этот оказался удачливее предшественников и успел выпустить струю пламени точно ему на ладонь, — и нахмурился, подсчитывая. Если память не изменяла, это должно было случиться сегодня. Воистину, ему выпало худшее время для возвращения.       — Как там леди Кинлайс?       — Теперь тебе, значит, есть дело? — беззлобно поддела Фициллис, но потом лицо ее помрачнело. — С ней сейчас Манора. Не знаю, помнит ли миледи, почему Манора здесь — в худшие минуты мне кажется, что она ничего, дальше пары месяцев, не помнит, — но Манора очень ей предана. Она мало говорит, но, по-моему, понимает, что лорд Помнящий не может освободить всех рабов ее родины даже если его собственная дочь хочет этого, но она благодарна и ему, и миледи, что ее выкупили и забрали сюда на правах намного лучших.       — Кроме того случая со статуей, — подсказал Лионель.       Фициллис покачала головой.       — Я тогда так и не смогла объяснить ей, как правильно говорить о Забывших, так что теперь она о них молчит.       — Правильно.       Лорды Забывшие, оставшиеся в живых ближайшие сторонники черного мага, веками державшего Империю в кольце негасимого пламени и закрывшего дымом жертвенных костров небо, приходились им ближайшими соседями. Скажешь хорошо — зря похвалишь, скажешь плохо — зря обидишь. Земли лорда Помнящего были окружены их владениями со всех сторон — Освободитель, лишивший их колдовских сил и части памяти в обмен на сохранение жизни, разрешил им вместе со свитой удалиться к потухшим границам и править неброскими землями так, чтобы живущие в них люди — большей частью честные ремесленники — не знали горя. В обмен потребовал полного подчинения лорду Помнящему, которого избрал самостоятельно и которому, должно быть, всецело доверял. И здесь, отрезанные от остальной Империи и находящиеся под неусыпным надзором, они должны были искупить свои преступления мирным существованием — коль не смогут, лорду Помнящему Освободитель оставил то же оружие, которым некогда в страхе держали Империю сами Забывшие — в бездонной огненной чаше ждало своего страшного часа пламя последнего жертвенного костра. Так велел герой освобожденной Империи, да и с тем и ушел, и пропал — возвращался лишь раз, ненадолго, а с тех пор ничего, кроме скупых слухов, о нем и не слышали. Жив ли, мертв ли?       Но Забывшие? Какое, все-таки, по-эльфийски гуманное наказание! Лионель бы побросал ослабленных колдунов с высоких скал в морскую пучину и забыл. И чашу огненную вслед бы им швырнул — пусть с собой на дно забирают.       — И все же — леди Кинлайс. Что она?       — Пытаешься спросить, не лучше ли мне быть сейчас при ней? — Фициллис пожала плечами, как показалось Лионелю, почти беспечно. — Она отпустила меня на это утро. Ее порадовало твое возвращение — не так, как порадовало бы возвращение лорда Камелиана, но она хотя бы вспомнила, кто ты. Я о ней не тревожусь.       У Лионеля не повернулся язык ее разочаровывать.       Они вернулись в замок раньше обычного, Лионель набрал всего половину склянки червей, но лишь плечами пожал, когда Фициллис указала ему на это — не было дела, больше червей или меньше, да и были ли они вообще. Еще немного — совсем немного! — собраться с духом, и он вновь шагнет в коридор Скорби, что там какие-то черви!       Лионель распрощался с Фициллис в первом же коридоре от главного зала, а несколькими поворотами дальше перехватил спешащего по поручению Финерина и тут же сбагрил ему лопату, стараясь не встречаться глазами. Финерин смотрел на него так серьезно и подозрительно, что у Лионеля не вышло даже полушутя напомнить про их выданный секрет, и это только усугубило все еще клокочущую в груди панику — что, если Фициллис что-то знает, что, если она рассказала брату, а он просто не умеет скрыть подозрительности?       — Хочешь, я расскажу тебе сказку?       Лионель обернулся. Финерин, которого он привычно потрепал по голове и уже оставил за спиной, так и не двинулся с места, продолжая внимательно смотреть ему вслед.       — Не хочу, — отмахнулся Лионель. — Я…       — Зато я хочу, — насупился Финерин, прислонив лопату к стене и скрестив на груди руки. — Я очень-очень хочу рассказать тебе сказку про одного мага, который любит пугать своих друзей, притворяясь мертвым.       — Я не притворялся мертвым, — примирительно поднял свободную руку Лионель, другой покрепче стиснув сосуд с червями. — Если ты о вчерашнем, то я просто… очень крепко спал, вот и все.       Финерин нахмурился и с вызовом поднял подбородок. Лионель про себя отметил, что через несколько лет, когда лицо Финерина хоть отчасти потеряет детские черты и он почти сравняется с Лионелем ростом, это выражение действительно будет выглядеть угрожающе. Даже немного жаль, что никогда не доведется увидеть.       — Ты меня напугал! Ты соврал мне. Ты сказал, что все хорошо, но и Фициллис, и госпожа Дильмера не…       — Тогда я тоже хочу рассказать тебе сказку.       Лионель понизил голос до мурлыкающего шепота и направил в сосуд с червями легкую безвредную магию, чтобы тускло замерцали в темноте коридора глаза. Финерин, и думать забыв про обиду, приоткрыл рот и уставился на Лионеля почти восхищенно. Так-то лучше, пусть помнит, с кем говорит.       — Сказку про мальчика, который любит поучать старших, а еще совсем не умеет хранить секреты. У этого мальчика есть сестра, которой он рассказал то, что не должен был, как ты думаешь, она была рада? Лучший друг мальчика сказал ему, что она расстроится, но мальчик все равно…       Он лукавил — никогда не был достаточно хорош в чтении Фициллис, чтобы точно понять, что она думает и о чем переживает, и о ее волнении знал только со слов самого Финерина. Но нехитрый трюк сработал, мальчик виновато опустил глаза и принялся ковырять камни пола носком потрепанного ботинка.       — Это госпожа Дильмера велела мне ей сказать. Она знает, что ты ей важен, и… И ты нас напугал. Во-от настолько напугал!       Финерин раскинул руки как только мог широко, словно бы испуг можно было измерить, скажем, в саженях, задел приставленную к стене лопату, и та бодро сгрохотала об пол. Лионель усмехнулся было — да только усмешка тут же померкла. За него переживали разом трое, каждого из которых он в свое время не смог спасти. Стоило бы повидаться и с наставницей еще раз перед тем, как снова шагнуть в коридор Скорби — все равно он не чувствовал в себе сил уходить прямо сейчас.