Та сторона

      У Лионеля башня придворной колдуньи и врачевательницы лорда Помнящего вызывала много воспоминаний — мягких, как теплое молоко, пыльных, как старая книга, и уютных, как собственноручно сделанный шалаш. Первое время после появления в замке Лионель провел именно здесь, и пусть в неверных тенях плохо освещенной лестницы слабо мерцающие руны на стенах не виделись больше протянутыми за ним лапами неведомого чудовища, а иногда посвистывающий сквозняк не заставлял теперь вздрагивать и бегом пускаться вверх по ступеням от почудившегося рядом призрака, Лионель все равно снова испытал к этому месту какой-то трепет. Подумать только, еще два дня и один прыжок во времени назад он, оступаясь, бежал вниз по этой же лестнице, широким рукавом закрывая от дыма рот и нос и суматошно прикидывая, куда должен свернуть, чтобы столкнуться с Фициллис — и вот он снова стоит у первой ступени, там, где разбил тогда настойку из корня огневки, и в воздухе пахнет не гарью, а целым букетом трав и снадобий.       И ступать теперь можно тихо и медленно, вспоминая каждый скол, каждую трещинку на камнях, каждую встречную руну — вот эту, маленькую и почти незаметную, Дильмера начертила специально для него, чтобы отпугивать почудившихся ему духов-огневиц. Не водились огневицы в их краях, да только Лионель как-то вычитал и с тех пор стал бояться — а ну как появится, как выскочит из камина, как помчится по лестнице прямо ему навстречу!       Было это лет десять назад, а то и больше, да только руну Дильмера так и не убрала. Забыла или хранила воспоминанием?       Дверь растворилась без скрипа и Лионель тихо ступил в тесно заставленную шкафами и оттого кажущуюся очень маленькой комнату с единственным открытым глазу узким окном. Через витражные стекла лились на пол яркие солнечные лучи, подсвечивая медленно кружащуюся в воздухе пыль, и захотелось вдруг тут и остаться — протиснуться, как раньше, между одним из шкафов и стеной, и пойти за ними, по кругу, от окна к окну, прижимаясь порой всем телом к холодному камню, чтобы нечаянно не толкнуть какой-нибудь доверху заставленный стеллаж. Пройти так вдоль стены, пока не найдется нужный подоконник — в меру на свету, в меру в тени, — забраться на него и уснуть, и пусть наставница зовет его и ищет. Но сейчас Лионель просто водрузил сосуд с червями на край стоящего в тени пошатывающегося стола и, на всякий случай распустив и заново завязав забранные на затылке пряди и отряхнув руки, осторожно обошел высоченную стопку книг, начинающуюся прямо с пола, и вновь ступил на лестницу вверх. Подумал — и осторожно коснулся увитых синими руническими знаками перил. Пусть Дильмера почувствует его прикосновение к рунам и будет готова его выставить, если вдруг захочет.       — Сказать мне что-нибудь пришел? — спросила вместо приветствия Дильмера, не отрываясь от разложенных перед ней на столе книг. В этом, на памяти Лионеля, не было ничего слишком неожиданно, он и сам не стал бы оборачиваться на вошедшего и уж тем более его приветствовать. Он не любил работать, но если уж принимался, отрывать было более чем кощунством.       Первым делом он задрал голову. На полотке по-прежнему тускло мерцала в падающем из окон дневном свете карта звездного неба, а по стенам от нее, между окон, спускались к полу вереницы мелких рунических символов, где сам Лионель мог бы узнать в лучшем случае пару-тройку на столбец. Наставница все обещала, год за годом, что научит его обращаться с картой и расскажет, что и для чего, как только окончит над ней работать — но работа ее все никак не заканчивалась.       Здесь почти не было лишней мебели — стол, стул, стеллаж с сушеными травами, пара наглухо закрытых шкафов, к которым Лионелю первое время строго-настрого запрещалось приближаться, да деревянная ширма, закрывающая от посторонних глаз следующий виток лестницы. Выше — только комнаты самой Дильмеры и крыша.       — Я… пришел принести извинения за вчерашнее, — потупился Лионель. — Мне очень-очень жаль, честное слово!       Придал лицу скорбное выражение и, совсем как Финерин несколько минут назад, принялся носком сапога ковырять пол.       — Я был так сбит с толку, совсем не понимал, что говорю! Так невероятно раскаиваюсь…       И шмыгнул носом.       Зашуршала отложенная книга, скрипнул стул — Дильмера все-таки обернулась к нему, вздохнула и поднялась на ноги. Лионель продолжал смотреть вниз, слушая ее приближающиеся шаги, и поднял голову лишь когда ее рука уверенным поддерживающим жестом коснулась его плеча.       — Все хорошо, Лионель, все хорошо, — мягко произнесла она. — Я прощаю.       Лучше было переиграть. Пусть спишет все дальнейшие странности на переживания из-за вчерашней грубости, пусть пожалеет его и ни о чем не будет расспрашивать. Всегда было так — от наставницы либо надлежит скрывать что бы то ни было с высочайшим мастерством, следя за словами, мимикой и даже вздохами, либо не следует хитрить совсем.       И все же приятно было знать, что путешествие через коридор Скорби не сломило Лионеля слишком сильно — по крайней мере он все еще оставался не таким плохим лжецом.       — Я прощаю, — повторила Дильмера. — И на этом предлагаю вчерашний день забыть. А теперь тебе пора за работу.       И впихнула Лионелю в от неожиданности подставленные руки корзину с несколькими зловеще поблескивающими флаконами, свертком с сушеными травами и брошенными в ступку зачарованными угольками. Лионель пару раз моргнул, нахмурился — не на это он рассчитывал! — и состроил страдальческую гримасу.       — У меня так болит голова, госпожа Дильмера. Боюсь, теперь недолго допустить ошибку!       — Болит — значит, на месте, — отрезала она. — Я знаю, каков ты, лучше, чем ты думаешь. Умойся — и за работу, а меня более не тревожь.       И отвернулась, а Лионель поплелся вниз по лестнице, с неудовольствием вспоминая все те бесчисленные разы, когда решал сказаться больным, чтобы избежать обязанностей, но так и не решил, стоило ли ему тогда лгать поменьше или сейчас — поубедительней. В следующий раз стоит попробовать сослаться на что-нибудь другое, такое, чего она от него прежде ни разу не слышала и едва ли могла бы проверить со всем своим опытом врачевания — но вместе с тем не слишком серьезное, например…       Лионель остановился на нижней ступеньке и удивленно провел ладонью по лицу. Никакого следующего раза, напомнил он себе. Дождаться, когда схлынет усталость, и — прочь. Проходя мимо, прихватил сосуд с червями — уже горячий — и раздраженно сунул его в ту же корзину между звякнувшими склянками и прямо на с треском поломавшиеся сушеные травы.       Путь Лионеля лежал вниз через многочисленные коридоры и лестницы в просторный подвал, лишь под самым потолком оснащенный маленькими оконцами — уровень земли увидеть, чьи-нибудь сапоги да стену напротив. Нехорошее место — чужое, неправильное, да и вообще в море бы он бросил чашу эту, будь его воля! — но кое в чем Фициллис была права.       Перед тяжелой дверью, окованной железом и снабженной у порога вязью мелких рун, мерцающих вместо успокаивающего синего холодным белым, Лионель провел почти минуту, не решаясь войти. Снова мерещился запах дыма и привкус гари, снова казалось, что где-то наверху надрывается колокол, снова задрожали колени и похолодели руки, снова накатила паника и он даже снова повел рукой, словно готовясь войти в коридор Скорби — и тут же, опомнившись, ударил ладонью в стену. Рука онемела до локтя, но теперь Лионель не испытал ничего, быстро извлекая из свертка с травами ключ и вставляя его в замок. Он был здесь сотни раз, справится и еще один.       Его встретила полутьма, алые блики, рассеянный свет из оконец под потолком, возвышающийся в центре комнаты высокий круглый постамент — монолитный черный камень почти сливался с собственной тенью, — и покоящаяся на нем трехногая чаша. Огромная, тускло поблескивающая, из все того же черного камня, она до краев была заполнена пламенем, оно дрожало и билось, извиваясь над широкими краями длинными подвижными язычками. Лионель, плотно затворив за собой дверь, извлек из корзины склянку с червями, а саму корзину, не глядя, бросил у порога. Глухо стукнулись друг о друга бутыли.       Дорогу к чаше преграждали руны, на сей раз черные, углем — их мелкая вязь бежала прямо по полу в три широких круга. Лионель осторожно переступил каждый, следя, чтобы не задеть сапогом ни завитушки, и, подобравшись, наконец, к постаменту, кончиками пальцев коснулся наружного края чаши. Она всегда была невозмутимо холодной, словно и не в ней годами бился негасимый огонь, но Лионель на всякий случай касался ее так каждый раз, одинаково коротко и одинаково легко; приветствие невесомым рукопожатием.       Пламя сегодня плясало ниже нужного — за годы наблюдений он наловчился быстро определять, каким оно должно быть, — и даже закралась мысль, что, возможно, стоило бы все сделать правильно. Вернуться к двери, извлечь из корзины масла и зелья, смешать их правильно, произнести длинный заговор, сперва расставить на постаменте шесть сосудов на равном друг от друга расстоянии, а затем и осторожно влить их в чашу, чередуя с сожжением трав, произнести другой заговор — а потом сверх того несколько часов ползать по полу на коленях, обновляя руны под долгие монотонные заклинания. Потом, однако, Лионель вспомнил, что было, когда он так делал — в те времена Дильмера оставалась здесь и наблюдала за работой, и это было пыткой. Травы противно пахли, пятна от смеси масел с зельями не выводились с одежды, ладони и колени были черными от угля, а еще на следующий день болела спина. Лионель оглядел рунные круги и пришел к выводу, что они, пожалуй, еще очень даже ничего, почти не смазаны, да и пламя-то вовсе не норовит вырваться — значит, и удерживать его нет надобности. А смесь готовить и травы жечь — так и устал он, и дымно будет, и какой-нибудь бутылек наверняка уже разбил, пока швырял корзину. Вернется к Дильмере за новым — она посмотрит на него с укором.       Лионель еще раз глянул на дверь, на руны, на чашу — и, перевернув сосуд с огнедышащими червями, высыпал их на широкий скошенный внутрь бортик. Черви завозились, расползаясь из общей кучи — и первый сорвался в огонь. Пламя рвануло вверх на целую ладонь, чуть опало, забилось сильнее, жар опалил лицо, и Лионель мысленно себя поздравил с по крайней мере четырьмя-пятью спасенными часами. Ни ползания по полу, ни длинных нудных заговоров, ничего! Черви продолжат ползать по бортику и соскальзывать в чашу, и, как и много раз до этого, поправят пламя почти так же хорошо, как сделал бы он сам — конечно, они не обновят сдерживающих рун, но руны терпят. В чем ж беда, что из-за червей разгорается неровно? Они же этому огню, можно сказать, родные! Если что Лионель и выяснил наверняка своими исследованиями, правда, несколько позже в том времени, из которого бежал, так это то, что огнедышащие черви не только никому из прочих не родня, так и почти не черви, а порождения веками горевшего колдовского костра, его жар и пепел, зола и искры. Разве могли они навредить?       И этими мыслями Лионель растянулся на каменной скамье у дальней стены, почти под окнами. Скосил было глаза на смазанную неосторожным шагом руну, но только рукой на нее махнул, успеется еще.       Лежать на твердом было не слишком удобно, но нечего было и думать о возвращении в комнаты — он, вроде как, должен работать. Мелькнула конечно заманчивая мысль поискать капитана Инавира, уж он-то не выдаст, и скоротать время в его компании, да он, наверняка, занят — и спать все еще хотелось.       Лионель мутным расфокусированным взглядом уставился под потолок, в окошко почти на самом уровне земли — в него было видно серую скучную стену и кусочек неба с медленно стелющимися длинными перистыми облаками. Алые отсветы плясали по полутемной комнате, дрожащие, нечеткие, извивающиеся тем сильнее, чем больше червей падало в огонь, а Лионель из-под прикрытых век продолжал лениво разглядывать стену за окном, иногда пролетающих птиц, рыжие отсветы, и снова стену, и снова небо, и ползущую по стене постепенно удлиняющуюся тень башни.       И, видно, он все-таки задремал, если белые облака распадались на черных птиц и врывались с громким карканьем в выросшие из тени на стене и объятые пламенем пустые окна, а тень все ползла выше и выше, и больше появлялось окон, и пламя в них разгоралось ярче, потому что сам закат был с ними заодно. Закат держал его за руку, но Лионель не решался сказать, что ладонь очень жжет, до судороги в плечах, потому что закаты, знаете, обидчивы, они посмотрят на него с укоризной, покачают головами, скажут, что столица его избаловала — кому хочется это слушать? А птицы уже сновали так быстро, что он не успевал их узнавать — черная, белая, рыжая, в алое пятно, горящая, снова черная до обгоревших костей, совсем без перьев, и они кричали, каркали и хлопали крыльями, и появился капитан Инавир, и скорбным голосом леди Кинлайс попросил не шуметь, но они загалдели еще громче. У Лионеля рука чесалась швырнуть в них огненной чашей, но Освободитель стоял у него на пути в рунном круге и голосом наставницы велел принести столько книг, чтобы после точно болела спина. А Лионель ему жаловался, что Финерин совсем не умеет держать слово, а в стене вместо окон открывались двери, и все в черноту, и все хлопали с хриплым карканьем, и вот тень отделилась от стены и черным облаком взмыла в красное небо, а он уже лежал в тонущей лодке, из огненной чаши бил фонтан, а Фициллис в образе морской девы сидела под струями воды в одной только накидке из белых цветов и смеялась, пока он искал собственную голову — не болит, значит, не на месте; а лодка кружилась, кружилась, кружилась, стараясь угнаться за огромным огнедышащим червем.       Лионель проснулся в холодном поту. Медленно сел, с недоверием оглядел комнату — такая же почти пустая, если не считать каменного постамента, брошенной у дверей корзины и его самого, и на всякий случай ощупал голову. Рассеянно отметил, что это надо бы занести в трактат. Пусть почти не имеет отношения к огнедышащим червям, зато станет хорошим предупреждением любому, кто рискнул бы прыгнуть во времени, как и он. «Жди кошмаров», — достаточно коротко и достаточно точно. Даже если его трактат никогда и никто не откроет — кому, в самом деле, сдались огненные черви? — это станет хорошим напоминанием для него самого.       Очень хотелось умыться. Еще лучше, конечно, было бы засунуть голову в воду и хорошенько ее выполоскать, пока внутри не останется ни одной гудящей мысли последних дней, но это, увы, не представлялось возможным. Был, конечно, способ выдворить лишние мысли подчистую, но для этого нужна не вода, а вино, и не снаружи, а внутрь, и явно больше, чем в сложенных ладонях, но об этом Лионель себе думать запретил — неровен час еще скажет тогда что-нибудь лишнее.       Немного помогло размять ноги и как следует присмотреться к видной из окна стене. Тень уже доползла по ней почти до самого верха, но все-таки это была просто тень, без птиц, окон и без всего остального, что подкинул ему воспаленный разум. Все еще оставалось липкое ощущение подкравшихся плохих новостей, и оно оказалось настолько сильным, что Лионель испытал внезапное желание поработать.       Лионель едва успел привести себя в порядок — пригладить взъерошенные волосы и с задумчивым лицом опуститься на колени перед рунными кругами — когда услышал торопливые шаги совсем близко, прямо за дверью. Она распахнулась так, словно была почти невесомой, Фициллис пинком оттолкнула с пути корзинку с зельями — и прежде, чем Лионель успел что-то сказать, упала на колени рядом с ним, вцепилась ему в плечи. Он зашипел от неожиданности и боли — и тут же умолк. На лице у нее впервые на его памяти написаны были страх и откровенное смятение; бледная, почти как в день своей смерти, она расширенными от ужаса глазами глядела прямо в его, Лионеля, рыжие глаза — не каждый осмеливался. Стоило ей открыть рот, и Лионель уже знал, какой голос услышит — дрожащий, слишком высокий, неправильный.       — Ее нет.       Ни за кого она не тревожилась так, как за леди Кинлайс, и едва ли хоть кого-то оберегала в той же степени — прежде ее ближайшая подруга, ее названная сестра, теперь ее подопечная, леди Кинлайс, должно быть, значила для нее столько же, сколько для самого Лионеля значил лорд Камелиан.       — Как это — нет?       Лионель тоже почувствовал легкое головокружение. Нет, леди Кинлайс было еще слишком рано умирать, они все втроем еще не были на озере и он с Фициллис еще не опрокидывали лодку, и леди Кинлайс еще не смеялась над ними, неуклюжими, с берега — первый раз за этот год и последний раз в своей жизни. Миг спустя пришло понимание, действительно, еще слишком рано; он же еще утром помнил, что именно должно случиться сегодня. И если бы не проклятый кошмар, он бы обязательно…       Нет, конечно он не пошел бы к леди Кинлайс и не попытался бы ничего предотвратить. Напротив, не выкажи он шока и растерянности, Фициллис, должно быть, решила бы, что он все знал. Если бы он помнил — она бы догадалась. Она всегда читала его слишком хорошо.       — Нигде нет, — ее пальцы еще крепче вцепились ему в плечи. — Вся комната перевернута, но дальше — ни следа.       Фициллис опустила голову, растрепавшиеся из косы волосы выбились из-за ушей, волнистыми прядями закрывая бледное лицо, она зажмурилась и зашептала быстро, сбито, иногда проглатывая слова, казалось, ее речь едва успевает за мыслями.       — С ней должна была быть Манора; говорит, миледи отослала ее проверить голоса, она их в последнее время слышит, но только она; но ведь приказано, и Манора так и бродила по тупикам, голосов, конечно, снова не было, я сама много раз проверяла. Манора вернулась — комната вверх дном, миледи нет; так дурочка испугалась, и не ко мне, а давай сама искать, в слезах и панике, и наткнулась на Инавира, а каков он ты и сам знаешь, тоже мне, благородный, ничего ей сделать не дал, взялся успокаивать, а она его боится, она много кого боится, а он ж страшный, а она не говорит, пока не приказано. Четверть часа потеряли, бестолочи, прежде чем он что-то понял!       Лионель, с трудом разбирая слова в ее быстром спутанном монологе, вдруг понял, что она вся дрожит.       — Тшш, — выдохнул он, дождавшись, когда она запнется. — Успокойся. Я уверен, он уже что-нибудь…       И потянулся было в знак поддержки положить руку Фициллис на плечо, совсем как она ему минувшим вечером, но Фициллис молниеносным движением перехватила его ладонь и взглянула на нее так внимательно, что Лионелю стало не по себе. Дрожь унялась, взгляд приобрел осмысленности и потерял паники, прежде беспомощно заломленные брови в раздумьи сошлись к переносице.       — Инавир уже поднял стражу на поиски, — кивнула она. — Лорду Помнящему доложат. Мне не нужны твои утешения, мне нужно, чтобы ты искал ее вместе со мной.       «Но что я могу?!» — собирался было возразить Лионель, как вдруг понял, что сейчас именно он окажется полезнее многих. Фициллис об этом не знала, но он уже однажды прожил этот день, и пусть был далеко, но по возвращении слышал рассказы о похищении леди и о том, где ее в конце концов нашли — а, значит, он уже знал, где она будет. Оставалось только обставить все так, чтобы его знание показалось удачной догадкой.       — Искать в замке — зря тратить время.       Фициллис снова кивнула — это, должно быть, была мрачнейшая из ее мыслей, но, увы, самая вероятная. В отличие от нее, Лионель знал наверняка.