Та сторона

      Лионель ощущал, что сердце не на месте — поднялось к ключицам, разбухло, перекрыло доступ воздуха в легкие. Он смотрел, как строятся стражники в тесном внутреннем дворе, как удерживают беспокойных собак, как переступают копытами почуявшие волнение всадников кони, и у него подгибались колени. Он собирается вмешаться в это?       Он, решивший бежать в безопасное прошлое при первой же возможности, даст втянуть себя в поиски, погоню и, возможно, сражение?       Лионель отступил назад и спиной прислонился к массивным каменным перилам крыльца. Поднял голову к стыку неба с ближайшей крышей, проследил глазами вспорхнувшую с нее птицу и опустил взгляд к собственным сапогам.       Он дал слово Фициллис. Когда они шли сюда, она казалась такой растерянной, такой беспомощной, что он вдруг почувствовал трепещущее желание остановить ее, обнять, заставить закрыть глаза и постоять с ним так, пока не уймется сердцебиение, пока не пройдет нервная настороженность. Хотелось дать ей тихую гавань и позволить хоть ненадолго все бросить, он-то часто все бросал и знает, как хорошо это сказывается на душевном состоянии — одно крохотное решение прямо сейчас встать и уйти, и вот уже не болит голова и легко на сердце, потому что он более ни за что не ответственен. Даже если это была мелочь вроде починки книг или сортировки собранных трав, это все равно приносило облегчение. Одной заботой меньше. Одним часом сна или одной прогулкой по окрестностям больше. Последствия тоже, разумеется, наступали, но он давно привык к качающей головой Фициллис, к укорам наставницы, даже к этому суровому лицу лорда Камелиана, которое поначалу его пугало больше обещаний Дильмеры однажды все-таки запереть его в башне с книгами и не выпускать, пока не будут починены все до единой.       Последствия бездействия наступили бы и в этот раз, но Лионелю искренне хотелось Фициллис от них уберечь, поэтому на самом деле бросать все было нельзя. Но постоять, обнявшись, коротко отдохнуть от тревоги, простить себе первый шок и позволить ему пройти — почему нет?       Он не стал ее обнимать и останавливать. Фициллис не была на него похожа, ее грызла вина за любое неоконченное дело, за любое промедление и уклонение, любой общий промах сейчас стал бы на долгие годы ее собственным бременем. Поэтому Лионель знал, она ни за что не позволит остановить ее — ей, в отличие от него, чтобы справиться с потрясением нужно было что-нибудь делать.       Горсть заведомо бесполезных белых цветов в его испачканных сажей руках.       Возможно, Фициллис не заслуживала передышки. Не заслуживала все бросать, не заслуживала последствий. А Лионель? Он заслуживал видеть мертвыми, одного за другим, Финерина, леди Кинлайс, лорда Камелиана, госпожу Дильмеру, саму Фициллис? Он заслуживал этого за свое бездействие?       Если бы кто-то из них знал грядущее — они назвали бы его своим невольным убийцей?       Обнимать Фициллис там, в коридоре, было неуместно и бессмысленно, поэтому Лионель поймал за запястье и, прижав ее ладонь к своей груди, к сердцу, дал общение: он пойдет с ней до конца этих поисков, он найдет леди Кинлайс и сделает все, чтобы вылечить ее. Фициллис едва ли поняла, какую жертву он принес в тот момент — скорее, сочла сбивчивую, но возвышенную речь странным порывом, только и всего. Вылечит ее — как же! Если бы такое можно было лечить, Дильмера уже преуспела бы.       Он не просто позволил втянуть себя в эти поиски, он добровольно бросился на дно с камнем обещания на шее. Он не просто согласился помочь Фициллис — он передал в ее руки всего себя.       — Господин маг, какая встреча!       Лионель вздрогнул и шумно выдохнул сквозь стиснутые зубы — очень уж тяжелой была с размаху легшая ему на плечо рука в латной перчатке. Лионель обернулся, слегка дернул уголками губ — даже не стал выдавливать из себя обычную обаятельную улыбку, Инавир и в этой, кривой, ничего не заподозрит.       — Рад тебя видеть, — отозвался Лионель и вдруг понял, что вполне искренен.       Инавир напоминал ему ярмарочного медведя — высокий, широкоплечий, небритый, с копной густых каштановых волос и внимательным, но простодушным взглядом маленьких черных глаз. Никогда не меняется, всегда под рукой — и помочь, и выслушать, и перемыть кости общим знакомым. В последнем, правда, Инавир был не слишком хорош, а изредка до смешного наивен, и потому предпочитал слушать, да Лионелю другого было и не надо. Открытый и честный товарищ, всегда готовый протянуть руку помощи и не устающий слушать его часами — о чем еще, право, было мечтать?       — Слышал, как ты вернулся, — взволнованно прогудел Инавир. — Сам поранился или напал кто?       Инавир, должно быть, почти инстинктивно положил свободную руку на эфес меча, и Лионелю это немало польстило, личное беспокойство капитана дворцовой стражи немало стоило.       — Дорога обратно выдалась самую малость сложнее, чем я был готов, — нарочито беспечно пожал плечами Лионель, ненавязчиво сбрасывая тяжелую ладонь Инавира. — Сам понимаешь — маг…       И словно бы в извинение широким жестом указал на всего себя — мол, ты только глянь, с чем приходится иметь дело. Инавир качнул головой, в разговоре повисла непривычная пауза, и Лионель вдруг занервничал под привычным открытым взглядом. Не будь страшного путешествия по коридору Скорби, о котором он не рискнет рассказать никому, он был бы намного говорливей, и даже если Инавир, простая душа, не обратит лишнего внимания на его неожиданную молчаливость, то с минуты на минуту должна вернуться к ним проницательная Фициллис. Нужно было заставить его говорить, хоть что-то спросить самому — напрягая память, Лионель смог выудить из нее только как однажды Инавир упоминал своего младшего брата… или это была сестра? В черепе завывал сквозняк. Все, что Лионель о капитане помнил точно, это как поначалу его сторонились и долго испытывали, прежде чем с огромным подозрением доверить ему охрану собственного оружия. Быть сыном Забывшего — в этих землях клеймо подчас похуже рабской метки. Та хоть жалость вызывает у некоторых.       — Понимаю, — закивал Инавир. — Неспокойно мне было, когда ты один ушел, да только как ж тебя против воли твоей защитишь?       И развел руками, задев прошмыгнувшего мимо стражника.       Фициллис выскользнула из-под тени дальней арки неожиданно. Обменялись встревоженными взглядами с Инавиром, перевела глаза на Лионеля — и он была почти уверен, что увидел в них удивление. Мол, взгляните, все еще не сбежал! Знала ли она, что в конце концов он…       Ему нужно было что-то делать со своей подозрительностью.       У Лионеля не было иллюзий на собственный счет: лентяй, манипулятор и трус, но он, во всяком случае, не изменил своим эльфийским соотечественникам в одном — слова. Клятвы и обещания держали его на месте прочнее любых цепей, он знал это и поэтому ими не разбрасывался. Но Фициллис? С ней было можно. Лионель боялся пожаров, но в целом любил играть с огнем. Схожим образом он боялся когда-нибудь попасть в переплетение собственных обещаний, но если дать одно кому-нибудь, кому доверяешь всего чуть меньше, чем себе — это ведь просто один маленький огонек. Огонек. Усмехнулся. Фициллис при всей своей сдержанности действительно словно несла в себе огонь и свет — пламя последней свечи в долгой страшной ночи, ярчайший язычок тепла в камине холодной комнаты, первая стрела осаждающей армии.       Главное не вспоминать отраженные в проломленной пластине ее кирасы сполохи приближающегося пожара.       — Что-то не так?       «Еще одно глупое прозвище, которым я никогда не решусь назвать тебя вслух».       — Я замерз.       Фициллис поджала губы.       — Нет времени на твои страдания.       Она кивнула Инавиру и не глядя швырнула Лионелю его же собственный шарф. Он ощутил, как шея и щеки теплеют сами по себе. Подумать только — сделала круг от оружейной и заглянула в его комнаты, благо, теперь они без замка.

***

      Лионель понял, что ненавидит собак. Глупые животные! Сперва не могли взять след, а потом, о ужас, повели отряд на север, где на многие и многие мили не было ничего, а дорога в конце концов упиралась только в унылые рудники. И повели не по дороге, а сильно мимо, устремились прямиком к ближайшему перелеску, недобро оскалившемуся голыми ветвями. В закатных лучах скрюченные ветви виделись черными, обгоревшими, а просачивающееся через них солнце, такое яркое, что жгло глаза, слишком сильно напомнило взвившийся до неба огонь. Главное было не оборачиваться и не смотреть, как закат отражается в еще видных издалека алых окнах.       — Я бы проверил юг, — с нажимом сказал Лионель в третий раз, крепко схватив Фициллис за запястье и вынуждая взглянуть ему в глаза.       — След ведет на север, — отрезала она.       Они ехали рядом, вслед за Инавиром пустив коней быстрым шагом в стремительно сгущающемся вечере между угрожающе учащающихся деревьев. За ними, чуть рассредоточившись и петляя в поисках проезжего пути, спешили еще восемь всадников. Инавир, может, и был наивным и даже несколько глуповатым, но не допускал ошибок, когда дело доходило до поручений. Собранный им отряд стражников, пользующихся доверием лорда Помнящего и способных безошибочно узнать леди Кинлайс, был предусмотрительно разделен еще на четыре, три из которых остались прочесывать город — единственная ошибка, но Лионель не стал никого отговаривать. Ни к чему вызывать лишние вопросы к своему знанию, пусть себе обыскивают замок и окрестности, пусть вламываются в трактиры и дома, пусть это не принесет никакого толку. Лионель сможет отыскать леди Кинлайс хоть в одиночку, если это потребуется. Стража пусть лишний раз ошибется, он не будет останавливать — так меньше вопросов будет потом к нему самому.       Лионель презрительно фыркнул.       — Какой след! Ты на них посмотри!       Псы были взбудоражены, но очевидно не спешили, петляли справа и слева от импровизированной широкой тропы, обнюхивали землю и друг друга, подбегали к Инавиру, коротко лаяли, виляли хвостами, словно уже ожидая похвалы — глупые животные. Инавир не был умнее — наклонялся с седла, трепал псов по холкам, говорил с ними ласково. Не бойся Лионель быть покусанным, обязательно бы спешился и пнул парочку лохматых бестолочей, чтобы занялись делом.       — На север идти незачем, — попробовал убедить он иначе. — Там ни деревень, ни городов, земли Помнящего упираются в рудники да в горы.       — След ведет на север.       — А на юге граница с Забывшими, — Лионель понизил голос. — Ты ведь понимаешь, кому попало ее похищать явно невы…       — След ведет на север.       Лионель стиснул зубы. Как было объяснить Фициллис, что, кто бы ни похищал леди Кинлайс в его прошлом, ее нашли невдалеке от южного тракта, потому как о севере даже думать смешно? Разбойники, Забывшие — кто бы это ни был, они явно хотели увезти миледи за границу земель лорда Помнящего, но сбежали, едва почуяв погоню. Лионель сам был тем еще трусом, так что прекрасно понимал похитителей. Своя-то шкура дороже, чем какой-нибудь выкуп за любимую дочь лорда Помнящего — или зачем обычно похищают беспомощных любимчиков богатых семей?       Проклятые собаки! И что они так к Инавиру льнут? Ночует он с ними на псарне, что ли?       — У меня, как у придворного чародея лорда Помнящего, — важно начал было Лионель, но тут же сник, когда Фициллис вырвала свое запястье из его руки и посмотрела на него так, что внезапно пробрало до костей, и налетевший ветер имел к этому мало отношения, — предчувствие, что искать нужно южнее.       — Тебе до этой должности — как миледи до ясного рассудка.       И Лионель совсем стушевался, потому что Фициллис не отвела взгляда, она все еще смотрела на него внимательно и требовательно, казалось, сквозь кости черепа, прямо в мозг, где билась одна-единственная мысль: «пожалуйста, Огонек, южнее». Но Огонек, конечно, не верила в предчувствия и не умела читать мысли.       — Думаешь про Последние Врата? — вдруг оглянулся на них Инавир. Лионель вздрогнул, но уже миг спустя едва не рассмеялся над собой. Конечно, Инавир просто угадал. Вдоль тракта на юге было достаточно точек на карте, но и он был хорош, когда дело доходило до игры в кости — вот и сейчас повезло с догадкой. Старая деревня Последние Врата, брошенная, наверно, еще во времена Ночи, мало чем отличалась от остальных малопривлекательных мест в той области. Инавир слишком прост, чтобы что-то знать, даже думать смешно, про прыжок во времени. Он всего лишь угадал, где миледи нашли в прошлый раз — босую, потрепанную, без памяти, но живую.       — Их можно проверить первыми.       Что ж. Теперь это даже не его верная догадка — и пусть лавры тоже будут не его. Меньше подозрений.       — Но след ведет на север, — в противоречие сам себе виновато прогудел Инавир, когда большая черная собака снова залаяла, привлекая их внимание с пригорка.       — На юг, — капризно заломил брови Лионель. — Им бессмысленно везти ее на север!       Инавир и Фициллис переглянулись. Фициллис еще раз внимательно глянула на Лионеля, и он почувствовал, как в груди завязывается тугой узел — тревога за судьбу леди Кинлайс, если ее не удастся найти, на стыке со страхом показаться смешным в своем беспомощном упрямстве.       — Мы осмотрим юг, — тихо сказала Фициллис и тронула поводья, сходя с тропы и позволяя отряду сомкнуться за капитаном. — Лионель?       Он последовал за ней, ощущая, как страх разливается признательностью. С минуту они стояли рядом — теперь Фициллис схватила его за руку, вынуждая замереть, — и смотрели, как скрывается из виду отряд.       — У тебя есть причины, правда?       Лионель свободной рукой поднял шарф до самых глаз. Он почти гордился способностью лгать и оставаться на этом непойманным, но когда дело касалось Фициллис, румянец паники выдавал его с головой.       — Это просто предчувствие, — солгал он, избегая смотреть ей в глаза. — Но ему можно верить. Это происходит со мной уже… какое-то время.       — Обещай мне, — голос ее едва заметно дрогнул. Фициллис отдернула руку и отвернулась. — Она там одна и беспомощная, так что обещай мне, что мы ее найдем. Обещай мне, что мы не уходим с верного пути, что с ней будет все хорошо.       — Я уже говорил тебе, — мягко усмехнулся Лионель. — Пока я с тобой, все в порядке.       Во всяком случае, пока у него есть знания о грядущем, он может защитить и Фициллис, и леди Кинлайс, и лорда Камелиана как никто другой.

***

      Очень скоро Лионель пожалел, что закатные лучи скрылись — как бы ни будили они дурные воспоминания, как бы ни тревожили, они все еще были лучше обступившей со всех сторон холодной вязкой тьмы. Он, конечно, коротким заговором заставил вспорхнуть с собственных ладоней пару сотканных из волшебного света стрекоз, но обе они держались подле едущей впереди Фициллис — одна, более тусклая, на плече, освещая небрежно свернутую карту в руках, а вторая, поярче, вилась над землей, позволяя лучше разбирать путь. Ночной лес наполнился приглушенными шорохами, не то шагами, не то вздохами, и глухой стук копыт не вносил особенного разнообразия, но Лионелю казалось, будто он лично взобрался на башню и что есть сил звонит в колокол, опрометчиво смеясь неведомой опасности в лицо — смотри, мол, я здесь!       Он знал, что видит больше Фициллис — его эльфийские корни обеспечили ему неплохое зрение, когда дело касалось темноты. Он знал, что Фициллис не различает отдельных веток в переплетении бурелома справа, знал, что она, вероятно, понятия не имеет, что на вон том дереве в тени кора жуткая, сморщенная, будто исцарапанная — он знал это и прекрасно понимал, что Фициллис не боится потому, что не видит.       Они не разговаривали. Фициллис была сосредоточена на поиске дороги, а Лионель не решался нарушить напряженную тишину. Он беспокойно оглядывался — тени подрагивали, ветви поскрипывали, ветер подвывал, и с каждым порывом, каждым скрежетом, каждым движением в переплетшихся вокруг тенях ему чудилось, что за ними кто-то идет. Но стоило оглянуться — и никого не оказывалось, и он вынужден был довольствоваться игрой воображения, рисующего в густых тенях оскаленные морды неведомых монстров.       — Инавир с отрядом сейчас, наверно, костер разводят, — протянул он мечтательно.       — Надеюсь, что нет, — вполголоса бросила, не оборачиваясь, Фициллис, и, свернув карту, вывела свою лошадь на широкую тропу, когда-то бывшую проезжей дорогой, но со временем захваченную кустарниками и молодыми деревцами. — Если поспешим, мы…       Вдруг умолкла, оглянулась сначала на Лионеля, потом куда-то ему за спину — и, натянув поводья, мягко остановила лошадь, перегородив путь коню Лионеля и вынуждая его тоже остановиться.       — Что-то не так? — забеспокоился он, понижая голос до шепота. — Ты кого-то заметила? Это разбойники? Их много?       Фициллис неопределенно покачала головой, снова оглядываясь по сторонам, но не спеша браться за меч.       — Солнце село больше часа назад, — тихо сказала она. — К утру мы можем добраться до Последних Врат, если поспешим, но…       — Хочешь отдохнуть? — понимающе предложил Лионель, надеясь, что в неверном свете колдовских стрекоз не видно, какое облегчение отразилось на его лице — не ему пришлось первому признавать, что устал!       Фициллис решительно мотнула головой.       — Не в этом дело. Кто бы ни похитил миледи, ему тоже нужно было время, чтобы увезти ее.       Лионель пожал плечами и уже собирался было сказать, что при должной практике некоторые чары, особенно если дар мага сродни его собственному, могут значительно сократить время в пути — во всяком случае, об этом, он предполагал, могли быть размытые подсказки из немногих имеющихся у него книг такого рода, — но вовремя решил промолчать. Герой-Освободитель потому и согласился оставить жизнь лордам Забывшим, что кроме всего прочего лишил их магии, и потому отказался переселять в эти земли других чародеев — единственным, у кого оставалась бы привилегия иметь в распоряжении туз в рукаве в виде колдуна, должен был быть лорд Помнящий. Это приводило к простому следствию: во всех Забытых землях, пусть и поделенных между лордом Помнящим и многочисленными лордами Забывшими, было всего два чародея — госпожа Дильмера, старая союзница лорда Помнящего еще со времен Ночи, прибывшая сюда вместе с ним, чтобы следить за колдовским пламенем в подвале, и сам Лионель, несколько лет спустя привезенный ребенком из Империи, чтобы в будущем занять ее место. Стало быть, кто бы ни увозил леди Кинлайс, он не мог прибегнуть к помощи чар.       — Мы потеряли всего два часа на сборы, — медленно продолжила Фициллис. — Мы пустились в погоню всего через два часа после того, как она была похищена.       Лионель кивнул.       — И если мы будем у Последних Врат только к рассвету, значит, леди Кинлайс — всего за два часа перед рассветом.       — Очень грубые расчеты, — поморщился Лионель. — Что угодно может случиться в пути, можно сбиться с дороги, можно наткнуться на дикого зверя, да и разбойники, если это они, я слышал, частенько между собой ссорятся, — так что у нас есть все шансы нагнать их раньше.       В груди неприятно заныло, когда он представил себе, что будет, если им действительно не повезет встретиться с похитителями. Фициллис, конечно, хороша во владении мечом так же, как во владении иглой и нитью, но она все-таки одна, а их может оказаться и двое, и трое, и больше! Ему определенно не удастся отсидеться в стороне.       Фициллис снова мотнула головой.       — Они будут у Последних Врат за два часа до рассвета, — повторила она. — Это значит, что сейчас их там еще нет. Это значит, что их там не было, когда вы с Инавиром сошлись, где искать. Что вы знаете?       Лионель запаниковал.       — Я, — начал он, заикаясь. — Я… это сложно! Ты ведь з-знаешь, что у меня… как бы это… особые отношения со временем?       Фициллис недоверчиво прищурилась. Она знала про его дар только в самых общих чертах. Помнится, когда он впервые рассказал ей все, что смог о себе выяснить — а было это очень, очень давно, и тогда он знал очень и очень мало, — она со всей серьезностью попросила его об этом забыть. Сжечь купленную у странствующего торговца книгу, которая привела Лионеля к таким выводам, и никогда не сметь трогать ничего столь фундаментального, как время, своими неловкими руками. Лионель тогда обещал, что подумает, и действительно подумал — и решил свои изыскания продолжать, только с Фициллис больше о них не откровенничал.       Мелькнула было мысль, что сейчас, в свете событий, в самой гуще которых они оказались и вот-вот окажутся, ей можно было бы сказать правду. У нее не повернется язык велеть ему бросить свои выходки, потому что это будет все равно что отказаться от спасения леди Кинлайс, но Лионель медлил. Он не был готов признаться, что тогда, в погибшем будущем, из которого бежал, он не спас ни лорда Помнящего, ни его детей, ни свою наставницу — и сверх того бросил ее, Фициллис, на смерть.       — Как я уже сказал, — он глубоко вдохнул, пытаясь унять беспокойно забившееся сердце, — у меня предчувствие. Понимаешь, я иногда могу… чувствовать некоторое, даже если это еще не случилось.       Фициллис нахмурилась.       — Ты знаешь судьбу?       — Нет-нет, — Лионель примирительным жестом вскинул перед собой руки, чувствуя, как по спине пробегает нервная дрожь. — Лишь чувствую, изредка, только то, что близко, и только то, что может быть со мной связано. Понимаешь? Мой дар не для того, чтобы вершить судьбы или вроде того — он для того, чтобы я мог спасти себя.       Он привык лгать — это избавляло от проблем, как, например, сейчас, — но в том, чтобы лгать Фициллис, было что-то очень неправильное. С ней хотелось быть честным, потому что ложь редко приводит к доверию, а ее доверие нужно было Лионелю больше, чем покой, которого он так искал своим бегством в прошлое. Хотелось, чтобы Фициллис ему верила, хотелось, чтобы рядом с ним она могла чувствовать себя так же безопасно, как он уже чувствовал себя рядом с ней. Впрочем, едва ли это случилось бы, даже если бы он рассказал, чем все кончится.       — И мое предчувствие говорит мне, что когда мы к рассвету доберемся до Последних Врат, мы найдем там леди Кинлайс, — тихо закончил Лионель, слишком старательно наматывая шарф на шею и голову и стараясь не встречаться глазами. — Но ты об этом не вздумай кому сказать. Ни Дильмере, ни лорду Помнящему не понравятся мои, гм… способности. И Финерину не говори — мал еще, чтобы секреты хранить.       Фициллис снова тронула поводья и пустила лошадь вперед. В мимолетно брошенном на него взгляде Лионель различил смесь усталости, тревоги — и благодарности. Заслуживал ли он ее?