Та сторона

      Чем ближе были Последние Врата, тем более странные мысли лезли в голову Лионелю. Что, если в этот раз будет что-нибудь не так? Что, если набор случайностей, который та же Фициллис ошибочно принимает за судьбу, изменится каким-нибудь нелепым и непредсказуемым образом? Что если их встретит какой-нибудь монстр о десяти головах, или все похитители окажутся колдунами, или если вдруг — вдруг! — это леди Кинлайс похитила толпу разбойников, что он будет делать тогда?       Лионель поймал себя на грустной усмешке. Леди Кинлайс, конечно же, оставалась жертвой, и никакие прыжки во времени, никакие случайности не могли бы изменить этого. Хотя в прошлом — в том кажущемся далеким прошлом, когда ей еще прочили наследование отцовского титула, — с нее бы сталось. Отчасти поэтому Лионель лучше сошелся с лордом Камелианом, чем с ней, но тем не менее признавал, что восхищается ею несколько больше. Умная, волевая, жесткая, но не жестокая — или не больше необходимого, — она воплощала для Лионеля многие качества, которых он сам был почти лишен. В ней виден был гордый, но рассудительный нрав, и даже подчеркнутая холодность ее не портила — во всяком случае, не слишком. Леди с железной хваткой — о, если бы в будущем, когда ее отец решит отойти от дел, титул леди Помнящей достался бы ей, Забытые земли узнали бы поистине бесстрастную правительницу, закон в человеческом теле, у которого в одной руке грамота помилования, в другой — топор палача, а глаза завязаны. Лионель всегда предпочитал лорда Камелиана, но все равно смог искренне порадоваться за леди Кинлайс год с лишним назад, когда на большом пиру лорд Помнящий объявил ее наследницей титула не только перед всем двором, но и перед послами лордов Забывших. Помнится, Камелиан тогда наклонился к Лионелю и шепнул в самое ухо: «Теперь дело решенное. Это правильно».       А потом она заболела. Лионель помнил, как через несколько дней после того пира Фициллис явилась к нему в комнату почти ночью и первым делом попросила сохранить этот разговор в тайне. Фициллис тревожилась за госпожу, но тогда Лионель только махнул рукой на ее подозрения — с кем не бывает усталости и апатии, и внезапных капризов, и новых страхов? Поэтому первым забил тревогу лорд Камелиан — сестра по секрету призналась ему, что видит призраков. Лионель проверял. Все было точно как с ее матерью, леди Помнящей — призраков не было. Не было кажущихся ей голосов, запахов, прикосновений — зато были кошмары и провалы в памяти, были истерики, были беспомощность и стремление забиться в угол, были навязчивые мысли и попытки лишить себя жизни. Иногда становилось лучше, порой она даже снова соглашалась на прогулку по городу или вдруг начинала разговор, какой можно было бы ожидать от нее прежней, но короткие улучшения ничего не меняли — леди Кинлайс, старшая дочь и наследница лорда Помнящего, тронулась рассудком.       Ее болезнь стала ножом в спину для лорда Помнящего. Лионелю тревожно было вспоминать, как в первые месяцы он ежедневно вызывал к себе Дильмеру и все более настойчиво требовал, чтобы она вылечила леди Кинлайс — и как приказал бросить Дильмеру в темницу, когда после лечения леди стало только хуже. Одумался спустя всего два дня, но Лионелю хватило этого, чтобы понять, что серьезнее уже, наверно, некуда. Никогда прежде госпожа Дильмера, проверенная временем союзница, не вызывала ни единого подозрения в свой адрес ни у самого лорда Помнящего, ни у кого бы то ни было среди его приближенных.       Лорд Камелиан тогда сказал ему по секрету, что отец все понимает — вскоре после прибытия в Забытые земли в костре болезни сгорела его жена, а теперь это проклятие настигло и дочь, — все понимает, но очень на себя зол за собственную беспомощность. Лионелю тогда показалось, что лорд Камелиан чувствует то же самое.       В постепенно светлеющем небе робко чирикнула одинокая пташка, и Лионель выпрямился в седле — и лошади, и всадники вымотались, и последний час держались только быстрого шага. Лионель убеждал не спешить слишком. В их планы не входила встреча с похитителями. Фициллис чуть впереди рассеянно играла с колдовской светящейся стрекозой, позволяя ей ползать по ладони и пальцам, и словно пробудилась ото сна, когда Лионель развеял чары — больше не было необходимости освещать путь и карту. Тропа теперь вела прямиком к цели, а ночной мрак спешно прятался по теням поваленных деревьев.       — Очень тихо, — вполголоса заметила Фициллис. Лионель кивнул. В местах вроде Последних Врат — местах, брошенных человеком давным-давно — обычно рано или поздно обосновываются дикие животные и птицы, и утром как раз было время им запеть. Но, увы — недавнее робкое чириканье было единственным, что довелось им услышать.       — Может, разбойники распугали?       Фициллис покачала головой:       — Я как-то была неподалеку. Просто место дурное, только и всего.       Приходилось признать, что виной тишине едва ли разбойники — он и прежде слышал от Дильмеры кое-что на этот счет, да и немудрено, чего здесь только ни происходило во времена Ночи. За названием Последних Врат, однако, не стояло никакой жуткой легенды или страшного происшествия — просто здесь находилась последняя сохранившаяся каменная арка, когда-то встречавшая путников вскоре после въезда в Империю. Врата были самые что ни на есть символические, две деревянные створы почти в поле, но и их не осталось — взглядам Лионеля и Фициллис открылась лишь внушительная каменная арка, покосившаяся и побитая, несколько вывалившихся со своего места камней лежали рядом, уже углом или двумя вросшие в землю.       Фициллис спешилась и жестом велела Лионелю сделать то же самое. Пока он шагал взад и вперед по обочине, разминая затекшие ноги, она привязала лошадей и первой ступила под арку. Лионель намеренно отстал на десяток шагов прежде, чем двинуться следом — как чародею, ему было опасно и бессмысленно лезть на рожон, и куда больше пользы он приносил, помогая издалека.       За воротами дорога сужалась еще и переходила в главную деревенскую улицу. По обе стороны от нее в зарослях высоких кустарников виднелись брошенные покосившиеся дома, где-то обгоревшие, где-то обветшавшие с просевшей и рухнувшей от времени крышей, где-то еще почти целые. На них еще угадывались остатки украшенного резьбой фасада, но как выбитые, так и намертво заколоченные окна уродовали остатки строений слишком сильно, чтобы Лионелю хотелось смотреть на них еще хоть миг дольше.       Рассвет набирал силу, освещая все больше углов, тупиков и переулков, и все яснее становилось отсутствие в Последних Вратах следов пребывания хоть кого-то из людей, не говоря уже о конном отряде. Лионель и Фициллис, поплутав, вернулись на главную улицу, которая в конце концов вывела их к неширокой, но бурной речке — мост через нее был сломан, и половина у противоположного берега давно обрушилась в воду.       — Не подходи, — предостерегла Фициллис, осторожно наступая на первую прогнившую дощечку, угрожающе прогнувшуюся под ее ногой. — Нет, дальше нам не надо. Лошадь с берега на берег бы не перемахнула, а остатки моста даже меня не выдержат.       Нижний край солнца оторвался от горизонта, когда Лионель и Фициллис вернулись к перекрестку самых широких из всех брошенных улиц. Должно быть, это место можно было без преувеличения назвать сердцем всего, что осталось от Последних Врат.       — Итак, — Фициллис скрестила на груди руки, и Лионель поморщился, когда стальные наручи со скрежетом проехались друг по другу. — Где она?       Он на всякий случай огляделся, словно надеясь, что сейчас леди Кинлайс выйдет к ним сама — но, увы, кроме них здесь, кажется, уже долгое время не было ни души. Конечно, он не был в числе отправленных за леди людей в прошлый раз — просто не мог быть, потому как в это время только находился на пути домой, — и потому не мог знать, где именно и как ее нашли, но тишина и неподвижность вокруг сеяли сомнение.       — Я не знаю. Надо обойти все еще раз, не может быть, чтобы…       — Где она? — требовательно перебила Фициллис. — Что говорит твое предчувствие?       — Молчит оно, — огрызнулся Лионель. — Наговорилось.       Ситуация походила на тупик. Лионель избегал смотреть на Фициллис — слишком уж очевидно она занервничала — и решил молчать, давая ей время справиться с тревогой, а себе с чувством вины.       Когда дело доходило до детей лорда Помнящего, он искренне предпочитал Камелиана — но это совершенно не значило, что ему безразлична судьба леди Кинлайс. Ей было еще рано умирать, значит, они должны, они обязаны были привезти ее домой, раз никто больше не знал, где она, а отряды Инавира продолжали безрезультатно обыскивать город и северные земли. Но, глядя на все, что он знал благодаря собственному бегству, Лионель не мог понять, что же упускает. Нужный день, нужное место — весь нужный ему набор случайностей, тут немного надо.       — Поищи ее, — вдруг попросила Фициллис, не встречаясь глазами с Лионелем.       Он отрицательно качнул головой.       — Дильмера говорила, в местах вроде этого нельзя колдовать, а то потревожишь кого. Оно без того дурное, да и…       »…Да и нашли же леди Кинлайс в прошлый раз без чар».       — Но что если она ранена? — Фициллис принялась широкими шагами мерять обочину главной дороги. — Что если ей сейчас холодно или страшно? Что если бандиты сделают ей что-нибудь? Что, если он уже что-нибудь ей сделали? Что, если…       Лионель, сдаваясь, поднял обе руки.       — Хорошо. Будь по-твоему.       Лионель умел не так и много — все, чему учила его Дильмера, было необходимо только для присмотра за колдовским пламенем, а для чего угодно сверх нужно было либо хорошо попросить, либо озадачиться самому: или по старым книгам, которые иногда удавалось таскать из башни Дильмеры, или методом проб и ошибок. Поэтому заклинаний у Лионеля было немного, а поисковых так и вовсе ни одного — ему никогда не приходилось искать никого, кроме Финерина, да и тот обычно прятался за дверьми или под кроватями.       Лионель поднял с земли камень — чуть больше, чем две сложенные ладони. Фициллис приподняла бровь, но ничего не сказала, лишь смотрела, как Лионель осторожно его зачаровывает на манер игрушек, которые так нравились Финерину — и отпускает получившегося медвежонка на землю. Тот прошел в развалочку несколько шагов, обнюхал сапог Фициллис и сел рядом, задрав голову к небу и подергивая ушками.       — Я не понимаю, — призналась она.       — Это ошибка, — досадливо поморщился Лионель. — Я думал… забудь.       Лионель ногой отпихнул свое творение в сторону, мысленно отметил, что нужно бы потом избавиться, и вновь с коротким заговором сложил ладони. В этот раз над ними развернула крылья большая едва видимая в ярких рассветных лучах бабочка из слабого света — совсем как недавние стрекозы. Лионель взмахнул рукой, бабочка взвилась в воздух, покружив, задела плечо Фициллис, вспыхнула — и исчезла. Лионель удовлетворенно кивнул.       — Что ты задумал?       — Они как стрекозы, но очень хрупкие, — отозвался он, медленно разводя руки в стороны, держа вверх открытые ладони и стараясь не обращать внимания на покалывание. С них взлетало бессчетное количество бабочек, таких же почти прозрачных, таких же из одного только света, они кружили у него над головой, проходя одна сквозь другую, но не исчезая. — Когда они сталкиваются с чем-то инородным, они гаснут, и я это чувствую. Если я выпущу их много-много и прислушаюсь к каждой, я пойму, обо что она ударилась в последнюю секунду.       Это было чем-то сродни поиску наощупь. Лионель не был уверен, что отличит кривой пень от камня, но искренне надеялся, что среди стен домов, деревьев, заборов и колючих зарослей распознает тепло человеческого тела. В конце концов, если куда-то смогли провести леди Кинлайс, туда сможет пролететь и колдовская бабочка.       Они бросились в стороны по взмаху его руки — огромный сверкающий рой волной раскатился от перекрестка, и у Лионеля тут же закружилась голова. Он чувствовал все сразу. Камни дороги, нечаянно задетую руку Фициллис, забор за поворотом справа, стену дома на две улицы ниже, огромное дерево где-то у каменной арки, саму арку, обвалившуюся крышу — он уже не сказал бы, где именно — дорожный указатель у реки, обломки моста, речную воду. И все почти разом, единым потоком, ошеломляющим количеством ощущений, словно сотни игл под кожу, вперемежку ледяных и раскаленных. Образы смешались — дерево в стене, река за забором, торчащий из указателя мост, руки Фициллис на его плечах.       — Лионель!       Руки на его плечах были настоящими. Лионель поморгал — в глазах была страшная сухость — и обнаружил себя скорчившимся на земле, беспомощно заваливающимся в сторону. Фициллис, стоя перед ним на коленях, железной хваткой удерживала его от участи и вовсе рухнуть в пыль, и боль от ее пальцев возвращала в собственное тело лучше, чем все, что он изобрел бы сам.       — Что с тобой?       В голосе ее Лионель различил тревогу — не то за него, не то она все еще продолжала волноваться за леди Кинлайс. Лионель предпочел бы, чтобы за него. Леди Кинлайс и так найдут, как и в прошлый раз, а он, между прочим, страдает почти зазря.       — Слишком, — хрипло пробормотал он и затряс головой. — Слишком.       До него продолжали доходить отголоски ударяющихся в предметы бабочек. Некоторым и в самом деле удалось попасть в еще целые дома — в те, в которые вообще можно было попасть через окружившие их заросли — и там не нашлось никого. Холодок пополз от затылка по позвоночнику. В Последних Вратах кроме них не было ни души.       — Выпей воды, — растерянно пробормотала Фициллис, одной рукой вкладывая в безвольные пальцы Лионеля собственную фляжку. — Слышишь меня?       Лионель с усилием закивал. Боль и головокружение от переизбытка ощущений уже схлынули, но теперь он остался один на один со страшной мыслью: он не только ошибся, указывая, где искать леди Кинлайс, но и втянул в свою ошибку Фициллис. Волной поднялась обида: почему? Как так вышло, он же точно знал, где была леди в прошлый раз, он же сам спрашивал Фициллис там, в том будущем, из которого бежал, и получил очень ясный ответ: у Последних Врат.       У прежней Фициллис совершенно не было повода лгать ему, а у этой теперь не будет повода верить.       — Лионель?       Он как раз отхлебнул из фляжки и спешно сделал вид, будто закашлялся — хоть на миг дольше не смотреть на нее, на миг дольше не сообщать о своем открытии, дать себе еще хоть крошечный шанс все понять и исправить.       — Лионель? — напряженно повторила Фициллис. — Ты можешь встать?       Он кивнул. Ноги дрожали, но он, разумеется, не был настолько беспомощен, да и само предположение изрядно задевало уже хотя бы тем, что…       — Тогда уходи.       Он вскинул голову.       — Ну же, сейчас!       Фициллис толкнула его назад и рывком откатилась в сторону. В землю ударила громадная каменная лапа, когти ее жадно впились в потрескавшуюся почву, оставляя глубокие борозды и поднимая пыльное облако. Лионель краем глаза видел, что Фициллис подскочила на ноги и уже выхватила меч, но не мог оторвать взгляд от лапы — большая, по-медвежьи косоватая, когтистая и очевидно каменная.       — Ох, — пробормотал он, когда огромная тень нависла над ним, закрыв солнце. — Это же мой медвежонок.       Второй раз когти почти полоснули его по руке. Он с трудом поднялся, отступил, его все еще пошатывало, и должно быть поэтому каменный зверь выбрал жертвой его. Фициллис нанесла несколько ударов по остальным лапам, но медведь даже не оглянулся на нее — лишь рванулся вперед, мотнув головой и все-таки снова сбив Лионеля на землю.       — Назад!       Фициллис, размахнувшись, швырнула собственный круглый щит в нависшую над Лионелем морду. Зверь взревел — должно быть, слышала вся округа — и в этот же момент Лионеля вздернули на ноги.       — Что это за тварь?       Когти прошли в ладони от них обоих. Фициллис лезвием меча поймала солнечный луч и направила зверю в глаза — секундная задержка позволила им не глядя отступить на тесную улочку.       — Здешнему духу не понравилась моя игрушка, — выдохнул Лионель, оглядываясь. Ряды брошенных домов смыкались тупиком.       — Мне тоже!       Фициллис замахнулась, сверкнул направленный прямо в раскрытую пасть меч — и каменные зубы сомкнулись на нем, кроша, как стекло, на крупные куски. В руках Фициллис осталась рукоять с коротким обломком лезвия.       — Почему медведь? Почему не из дерева?       Они продолжали отступать, но Лионель знал, что долго это не продлится — медведь наступал широким шагом, а за спинами их все равно ждал тупик. Хотелось развернуться и что есть сил броситься бежать — но он знал, что тогда зверь тут же сорвется следом. Да и куда было деться? Его низкое ворчание отозвалось у Лионеля мурашками на затылке, и голова вдруг совершенно опустела — он поймал взгляд маленьких серых глазок, таких пустых, таких каменных, что отвернуться было совершенно невозможно. Подлинный ужас затопил все его существо до кончиков пальцев — подумать только, быть убитым собственным творением! Позор для любого чародея, каким бы молодым и неопытным он ни был.       — Когда скажу бежать — бежишь, — пробормотала Фициллис.       Лионель похолодел. Они все еще отступали, но теперь он смотрел в глаза зверю из-за ее плеча — последняя мера защитить его, закрыв собой.       «Огонек, не надо. Однажды ты уже…»       — Беги!       Лионель в испуге замер, Фициллис с возгласом бросилась вправо прямо у зверя под носом — клацнула пасть, — к огромному ветхому дому. Рукоять ее меча с обломком лезвия полоснула зверя по каменным глазам и, отскочив, улетела в заросли, зверь взревел и огромными прыжками помчался за Фициллис. Лионель вскрикнул, глядя, как она, едва увернувшись от лапы, взбегает на старую веранду; как медведь следующим ударом ломает деревянные колонны. Крыша веранды вздрогнула и с грохотом рухнула вниз, но выиграла для Фициллис всего секунду — она едва успела распахнуть висящую на одной петле створу и исчезнуть внутри дома.       Зверь с ревом сунул морду в дверной проем, подался обратно, поднялся на задние лапы, налег передними на стену. Затрещало старое дерево, проседая и проламываясь, и медведь нырнул в брешь в стене. Лионель слышал, как ломаются деревянные стены, как где-то, должно быть, рухнул потолок; видел, как вздрогнула и опасно накренилась крыша. Раздался короткий женский возглас, и он запаниковал совсем.       Огонек уже однажды защитила его, взяв на себя разбуженную им опасность. Тот день закончился горстью бесполезных белых цветов в его испачканных сажей ладонях.       Даже если рухнет весь дом, наверняка он задержит зверя ненадолго. Каменным лапам не составит труда поломать преграды, каменная спина выдержит упавшие на нее бревна — но Фициллис, человек из плоти и крови, под завалом наверняка погибнет. Лионель простер перед собой руки, зажмурился, сосредоточился, до крови кусая губы. Превратить бы дом в червя, дать бы ему утащить медведя с собой в землю — и борись они там хоть до скончания веков, Лионелю было бы все равно. Да только тогда червь вместе с медведем утащил бы и Фициллис — а то и вовсе колдовство вновь обернулось бы против него.       Лионель ненавидел, когда приходилось обращать заклинания вспять. Навести чары, добавить их к чему угодно уже было достаточно сложно, но забрать обратно, отделяя колдовство, забирая его, сцеживая, как змеиный яд в чашу — нет, увольте, он ненавидел это больше бесконечного черчения рун в подвале. И все же Фициллис заслуживала того, чтобы он постарался, заслуживала, чтобы от напряжения у него дрожали руки, заслуживала, чтобы он чувствовал, как беснуется каменный зверь, дюйм за дюймом превращаясь обратно в огромный валун. Заслуживала стекающую по подбородку струйку крови из искусанных губ.       Лионель чувствовал себя загнанной лошадью — Заступники, если бы как-то вынуть пылающие легкие из тела!       Погром притих, и Лионель осторожно двинулся внутрь дома, опасливо косясь на пробитый потолок — в дырах угадывалась комната второго этажа. Доски, щепки, обломки мебели встретили его на полу следами звериного бешенства. Лионель прикрыл нижнюю половину лица рукавом, заодно вытирая кровь — и в глаза ему бросилось собственное левое запястье.       Маленькое темное пятнышко, оставшееся после бегства через коридор Скорби и ни за что не смывавшееся с кожи, обвилось по запястью тонкой, едва заметной неровной линией. Не болело и не кровило — но, казалось, порадовалось случайно попавшим с подбородка алым каплям.       — Фициллис?       У него будет время разобраться позже.       Из комнаты впереди все еще раздавалась какая-то возня, и Лионель поспешил на звуки — как раз вовремя, чтобы застать выбирающуюся из-под обломков Фициллис и огромный камень в другом углу комнаты. Лионель почувствовал легкую дурноту — очевидно, парой мгновений позже — и зверь бы бросился.       — Хороши у тебя шуточки, — проворчала Фициллис. — Я уж думала, рассудком тронулась.       Лионель присмотрелся к камню внимательнее и нервно рассмеялся, потому что из покатого бока все еще торчала вполне себе медвежья лапа, а на бывшем головой выступе еще остался намек на маленькие глазки. Лапа продолжала свирепо загребать воздух, но глаза, к счастью, не двигались.       — Помоги мне встать, — тихо попросила Фициллис.       Лионель мысленно дал себе пощечину — подвел! — и зажмурился, оборачиваясь. Не приведи Заступники на броне будет кровь, он попросту не перенесет такого зрелища.       — Не бойся, не помру, — хмыкнула Фициллис, опираясь на его руку. — Упала на спину, а потом по голове — балкой. В ушах звенит.       На лбу у нее действительно обозначилась вяло кровоточащая ссадина.       — Пойдем наружу, — попросил Лионель, продолжая коситься на лапу. — Тебе надо отдохнуть.       И вдруг в противоречие собственным словам выпустил пальцы Фициллис, обхватил ее за пояс, прижал к себе, уткнулся лбом в ее плечо — ну и пусть только холод наплечника, пусть, главное, что она растерянно усмехнулась у него над ухом, теплое дыхание пощекотало острый кончик. Лионель все бы отдал, чтобы обнимать ее вот так чуть чаще — и отдал бы еще больше, чтобы отваживаться на это не только в минуту эмоционального потрясения.       — Значит, миледи здесь нет?       Как она могла все еще думать про леди Кинлайс, когда сама только что побывала в такой опасности?       — По лицу поняла, ты никого не нашел. Выходит, обмануло твое предчувствие?       Лионель любил, как точно Фициллис в иное время разграничивала его способности и его самого, и тем горше было признавать, что теперь лгали не они.       «Это я обманул тебя».       — Выходит, что так.       Фициллис наконец положила руку ему на голову — пусть себе треплет и рассеянно путает пряди, ей можно. Ей все можно, пусть просто остается рядом.       — У нас все еще остается Инавир, — заметила она, и Лионель с сомнением поджал губы — добро она не могла видеть его лица. Он совершенно не представлял, где искать теперь.