Глава 7. Лорд Камелиан
31 марта 2022 г., 18:09
Ответ явился им в ночи. Огромный черный ворон с хриплым карканьем опустился на ветку ближайшего дерева, та под его весом согнулась и свесилась над костром, алые блики заплясали на оперении.
— Лорд Камелиан! — всполошилась Фициллис.
Птица не далась ей в руки, вспорхнула, сделала круг — и с карканьем снова опустилась, на сей раз Лионелю на плечо. Тот в полусне пошевелился, небрежно перекатился на спину — и в качестве предупреждения был немедленно клюнут в локоть.
— Это ты, — пробормотал он. Ворон хрипло каркнул в третий раз, спрыгнул на землю, позволяя Лионелю сесть и протереть глаза, а затем послушно вспорхнул на подставленную руку.
Ворон был действительно огромный, по меньшей мере вдвое крупнее обычных здешних воронов, и Лионель втайне очень им гордился. Не за размер (но как хорошо вышло заклинание!), а за то, что лорд Камелиан даже спустя столько лет посылает везде именно эту птицу, его, Лионеля, подарок.
— Что там? — занервничала Фициллис, когда Лионель отцепил от лапы свернутую записку, пробежал ее взглядом и издал легкий смешок.
— Ее нашли, — тихо выдохнул он, на всякий случай перечитывая снова и только потом передавая весточку в руки Фициллис.
Она тоже впилась взглядом в клочок бумаги.
— Инавир… нашел ее, — потрясенно выдохнула она. — Инавир нашел леди Кинлайс!
Коротко рассмеялась, хлопнула в ладоши, подскочила на ноги, прошла несколько шагов взад и вперед вдоль поваленного бревна рядом, восторженно жестикулируя, но не в силах подобрать слов, обошла костер, упала на колени, обхватила за плечи Лионеля — потревоженный ворон вновь взлетел на ветку, — обняла крепко-крепко. Так же внезапно выпустила, почти оттолкнула.
— Камелиан вернулся домой, — Лионель тут же выхватил записку назад, чтобы взглянуть на знакомый почерк еще раз. — Он не знал бы обо всем, если бы не встретил их, верно?
Фициллис рассеянно пожала плечами. Ее лорд Камелиан волновал мало, а у Лионеля заныло сердце. В первый раз после бегства через коридор Скорби он получил от Камелиана весточку, ничтожное доказательство, что тот жив и в порядке — и видеть его мелкий заостренный почерк на клочке бумаги оказалось куда более умиротворяющим, чем можно было представить. Лионель пообещал себе обязательно отблагодарить лорда за спасение в коридоре Скорби, даже если это был лишь позаимствованный его воображением образ, и позаботиться, чтобы он знал, насколько ему, Лионелю, дорог. Лионель, без сомнения, говорил, но это когда было! А в оставленном прошлом лорд Камелиан так и умер, не услышав этого снова — и неожиданно тяжело было с этим смириться.
— Ты сильно устал? — нерешительно уточнила Фициллис.
— Сильно, — отрезал Лионель. — Я никуда не поеду раньше утра даже с тобой.
Лионель понимал ее. Ему хотелось увидеть лорда Камелиана, должно быть, так же сильно, как самой Фициллис — леди Кинлайс, но он не был готов жертвовать ради этого сном. Не снова. Поиски и дорога до Последних Врат уже отняли у них обоих целую ночь, за которой последовала изматывающая история с каменным медведем — и, помилуйте Заступники, он выдохся. Даже от бегства во времени еще осталась иногда пробуждающаяся усталость — как маленькая бездна внутри, — и добавлять бессонницу было бы последним делом.
— Разбуди меня на рассвете, — пробормотал Лионель, вновь пристраивая голову на собственную сумку и смежая веки. — И сама спать ложись. Тебе тоже надо.
***
Лионель понимал, что спит. Коридоры замка никогда такими на его памяти не были: мутными, нечеткими, с трудом угадывающимися. Более, Лионель прекрасно помнил, где он должен находиться — на неприметной стоянке неподалеку от Последних Врат — и более чем понимал, что ни за что не мог бы в пару мгновений переместиться сюда, в тесную каморку где-то в переплетении коридоров под замком, неподалеку от комнаты с пламенеющей чашей. Лионель осторожно отворил дверь, перешагнул порог — но закрывать ее за собой, отсекая чулан, повременил. Тревожное ощущение пощекотало ему нос — оно не имело ничего общего с запахами, но Лионель чувствовал, как от этого внутренности сворачиваются в комок и, тяжелые, тянут к земле, когда душа уже рванула вверх. Он где-то уже чувствовал это прежде. Осторожно, держась за стену, пошел вперед. Эльфийские глаза оказались благословением, будь он человеком — ничего, кроме тьмы, не увидел бы. Он считал повороты, ненадолго замирал у каждого — прислушаться — и вновь продолжал шагать. Каждое касание подошвы сапога к полу, казалось, посылало искры в темноту, сообщало, что он здесь, что он движется, вот же, мишень! Но почему-то ничего не случалось. Здесь почти не было звуков, даже шорохов и завываний, какие он в иное время ожидал бы. Слишком живо вспомнилось: впервые оказавшись в этом подвале, он вцепился в подол мантии наставницы. Интересно, сейчас она бы хоть рукав позволила? Короткая лесенка. Четыре ступени. Сквозняком тянет по ногам. Лионель слышал неразборчивое бормотание, но не мог бы сказать — только его голос и возводимые защитные чары, или кто-то еще вторит ему? Он чувствовал взгляд на себе — сверху, сквозь низкий потолок. Но как ни оглядывайся — никого. Дверь в комнату с огненной чашей — кажется, бушующее за ней пламя правильно было называть Глазом Бездны — виделась в темноте светочем. Увитая цепями, заколоченная досками и стальными заплатками, она местами порозовела, у порога — раскалилась. Лионель не чувствовал жара, знал, что пламя не причинит ему никакого вреда — это же просто сон! — но не мог заставить себя отвернуться. Вся комната наверняка в огне. Взгляд намертво пристал к тлеющей досочке. Вспотели ладони. Закружилась голова. На затылке дыхание. Секунду назад у него за спиной никого не было. — Лионель. Шепот мягкий, вкрадчивый. Лионель мог представить, как именно движутся губы, произнося его имя. Как они синие с белым, как сгусток крови в уголке рта, как кровь, еще теплая, течет по синим губам, по подбородку, как капля срывается и бесконечно долго летит до пола. В спину уперлась гарда меча, скругленное навершие — точно в позвонок, ледяное, будто минуя одежду, прямо к коже. Лионель знал, что меч воткнут лорду Камелиану прямо в грудь, насквозь. — Лионель. Сбившееся с ритма сердце подскочило к горлу. — Лионель. Онемели губы, сдавило грудь, бесполезный защитный заговор замер на полуслове. — Лионель! Он шагнул было вперед и тут же замер, ощутив на запястье ледяные пальцы — совсем как тогда, в коридоре Скорби. Лорд Камелиан держал его крепко, но мягко, и Лионель не сомневался, что ему позволено вырвать руку, но не чувствовал в себе храбрости двинуться еще хоть немного. Перед глазами все еще раскалялась дверь в комнату с Глазом Бездны, за спиной ощущалась холодная сталь, а кончика уха касалось едва заметное дыхание мертвеца. — Лионель, — с укором. Свободная рука мертвеца осторожно коснулась линии челюсти, надавила на подбородок, заставляя поднять голову. Теперь взгляд Лионеля упирался в стык стены с потолком, но краем глаза он видел белые пальцы с посиневшими ногтями. — Камелиан, — прошептал он. — Мне так жаль, Камелиан. Лионеля трясло, с каждым вздохом в груди что-то обрывалось и вздрагивало, колебаниями потревоженной струны посылало звучание паники по всему телу. Лионель уже не был уверен, что видит раскаленную дверь в сером мареве. Образы двигались, воображение пылало, обрывки памяти скакали вокруг цветными детскими картинками. Лорд Камелиан кричал на него? Лорд Камелиан кричал на него в тот день? — Я хотел помочь тебе. Дрожь во всем теле, стук сердца до обморока быстрый, дрожащие губы и голос — Лионель чувствовал, как разум в эти самые секунды покидает его. Главное не плакать. — В этот раз ты обязательно… — Лжец. Руки отдернулись. Дыхание на затылке пропало. — Камелиан? Ужасное чувство неизбежности схлынуло — в зияющую полость открытой раны устремилась напряженная пустота. Лионель заставил себя обернуться, хотя все тело, казалось, было более чем готово не двигаться до конца времен. Коридор от раскаленной двери должен был привести его прямо к лестнице наверх, к выходу из подземелий, и он как раз прикидывал, стоит ли идти дальше или подождать пробуждения здесь, когда кто-то засмеялся. Тихо, робко, звонкими переливами, и звук этот послал по спине мурашки. Леди Кинлайс. Это голос леди Кинлайс. Она запела. Лионель бросился бежать. В сером мареве сна повороты были нечеткими, коридоры — парадоксально длинными, двери — почти невесомыми. Ее голос летел мелодичным бездушным напевом со всех сторон, ложился на кожу, путался в волосах, намертво застревал в ткани одежды. Ближе, ближе, ближе. Ни слов, ни смысла, только ужас. Она пела в последнюю ночь, верно? Комнаты появлялись и исчезали справа и слева, Лионель не помнил, должны ли они здесь быть, не удивлялся, что коридор не кончается. Он толкнул дверь — любую, случайную, лишь бы убраться от того, что, он чувствовал, шло по пятам, прижался к ней спиной. В воздухе зазвенело, задрожала дверная ручка, затряслись книги в шкафу рядом, задребезжали стекла в окне, закрытом толстой душной шторой. Все серое. Дайте света. — Лионель. Напев прямо за дверью почти не слышно за собственными всхлипами и грохотом крови в ушах. — Лионель? Тепло на лбу. Тянет взвыть. — Лионель! Грубая непочтительная пощечина. Свет почти угасшего костра на обеспокоенном лице Фициллис и посветлевшее предрассветное небо за ней, первые лучи путаются в растрепанных волосах. Недавняя ссадина на лбу выглядит уже лучше — или ему кто угодно здоровым покажется после Камелиана? — Что с тобой? Лионель часто заморгал и принялся беспорядочно вытирать рукавом мокрое от слез лицо. — Кошмар, — пробормотал он. Это было много хуже, чем предыдущее странное видение, но вместе с тем многим лучше. Чем бы ни было то, первое, но это явилось простой смесью страхов и сожалений. — Так уже было. Все… все хорошо. — Ты кричал. Лионель закрыл лицо ладонями. Все тело ощущалось как после долгого изматывающего бега, и ему в равной степени хотелось тут же лечь и снова уснуть, забыться, избавиться от усталости — и никогда больше не спать, чтобы не видеть ничего хоть отдаленно похожего. — Тебе не все равно? Он предпочел бы услышать, что ей плевать, просто он разбудил ее в самую рань, что привлекает лишнее внимание, что уже надоел играть трагедию, что Финерин, отрок, меньше ноет, чем он, взрослый мужчина. — Конечно не все равно, — мягко откликнулась Фициллис, снова прижимая теплую ладонь к его лбу, проверяя, нет ли жара. — Как вернемся, не запускай это. Отдохни, а если знаешь какое зелье… Я сама попрошу госпожу Дильмеру, чтобы дала тебе отлежаться. — Не надо к ней, — испуганно замотал головой Лионель. Еще ее он в кошмарах не видел.***
С рассветом дурные мысли отступили, а когда вдали показались поля, огороды и лепящиеся друг к другу строения и за ними замаячил замок лорда Помнящего, Лионель вдруг понял, что все правильно. И не в пример дню бегства в прошлое улицы показались ему приветливыми, солнце ласковым, а жители — просто очаровательными. Он даже снова покосился на вывеску над дверью сапожника и флюгер на крыше кузницы — и вместо тревоги они вдруг дали ему кроху уверенности. И стены, и башня — как его разум вообще мог породить кошмар с их участием? — Кот, который влез на кухню, вылакал всю сметану и ушел безнаказанным. Лионель приподнял бровь. — Вот такое у тебя лицо довольное, — хмыкнула Фициллис, натягивая поводья и заставляя лошадь перейти на шаг, когда они въезжали во двор под огромной каменной аркой. — Поделишься? — Для тебя — вся сметана мира, — подмигнул Лионель и, спрыгнув на землю, даже галантно подал Фициллис руку. — Просто я наконец вернулся домой. — Конечно, вернулся, — нахмурилась она. — Не нравишься ты мне иногда. Все равно ведь не признаешься, но ты как из Бездны вылез, право. В столице было настолько… — Просто ужасно! — рассмеялся Лионель. — Отвратная обувь, а вина еще хуже. — Не признаешься, — повторила Фициллис и бросила поводья Лионелю. Лионель был даже рад, что отпустил ее вперед. Пусть себе идет к леди Кинлайс — испереживалась вся — пусть забудет все подозрительные глупости, что он наговорил за эти дни. Зато у конюшни он снова столкнулся с Финерином — и наконец нашел в себе достаточно храбрости, чтобы от души обнять мальчишку, и достаточно сил, чтобы подавить воспоминание о невыразительном могильном камне. Здесь, сейчас, с Финерином все было хорошо. Сейчас с леди Кинлайс все вышло иначе — так почем было знать, не суждено ли Финерину в этот, новый виток истории, прожить хорошую долгую жизнь? Может, будут они оба сидеть когда-нибудь, лет через двадцать, в каком трактире, вместе, по-дружески, как равные — он, состоявшийся придворный маг, и Финерин… — Кем ты хочешь стать? — Лионель посторонился, пропуская Финерина, двумя руками волочащего огромное ведро с водой к не менее огромной бадье. Вода плескалась, капли то и дело вылетали через край и мокрыми пятнами ложились на соломенный пол. Лошадь за спиной Лионеля с любопытством принюхалась к его шарфу. Финерин поставил ведро и со вздохом вытер пот со лба. — Слуга я, — буркнул он. — Господину магу стоит это, уф, помнить. И снова взялся за теплую от собственных ладоней ручку. — Хочешь всю жизнь чистить конюшни и бегать по мелким поручениям? — поднял бровь Лионель. Лошадь ущипнула прядь его разбросанных по плечам волос. — Что плохого? Финерин опрокинул ведро в бадью и устало опустился на покачивающийся ящик рядом. Что-то в его сгорбленной нескладной фигуре было странным — Лионель вдруг вспомнил, что и прежде ловил себя на этой мысли — еще в прошлом витке, давным-давно. — Неужели ты не хочешь славы? Доблести? Приключений? Финерин решительно помотал головой. Впрочем, что уж льстить, не было в нем видно ничего героического. — Брось, парень, брось. Тебе самое время бросать щетку и тряпку и браться за меч! Сестра тебя пожалеет, лорд Камелиан не возьмет — иди к Инавиру. Им вдруг овладел странный трепет — хотелось действовать, схватить Финерина за руку и немедленно куда-нибудь пристроить, сделать возможное туманное будущее этого витка явью сейчас, сию же секунду. Дать парню меч и щит — незримые, в первую очередь незримые, — научить защитить себя, сделать сильнее любой потянувшейся бы к нему мерзкой случайности, и смотреть. Смотреть, как он, защищенный, ни о чем не подозревая переживает страшный день собственной смерти невредимым. — Сам-то давно за меч брался? — Я — совсем другое дело! — важно выпятил грудь Лионель, отмахиваясь от лошади — та, осмелев, потянула шарф. — А ты… я ж тебе лучшего хочу! Сегодня же попрошу за тебя Инавира — он мигом научит всему, что… — Он сын Забывшего, — презрительно скривился Финерин, и Лионель неожиданно для себя ощутил обиду. Да, может, отец Инавира и наломал дров в свое время, но сам Инавир-то, с его добродушными медвежьими привычками, не при чем! Такой полезный малый… — Я всю жизнь лучше буду конюшню чистить, чем к нему в ученики. — Ты еще маленький и глупый, — назидательно покачал головой Лионель, вытаскивая пожеванный шарф из лошадиного рта. — Ничего-ничего! Скоро придурь пройдет, рыцарскими поединками еще грезить будешь. — Не буду, — уперся Финерин. — Сестра, вон, грезила. И что получила? «Место бессменной сиделки и стражницы почти взаперти подле беспомощной госпожи и редкую компанию других служанок, да заглядывающего иногда странного мага». Никто из них этого вслух не сказал, но во встретившихся взглядах сверкнуло именно это, и Лионель растерянно пожал плечами. В положении Фициллис был один огромный недостаток: пусть оно и поначалу открывало бессчетное количество возможностей, оно же и посадило ее на короткий поводок, когда леди Кинлайс тронулась рассудком. Лионель не сомневался, любому, даже самой Фициллис, с первого взгляда было ясно, что это палка о двух концах, но никто и никогда по-настоящему не верил, что с такой сильной и амбициозной леди Кинлайс может так просто случиться беда. — Ты здесь редкий гость. От милорда прячешься? — Финерин взялся за мешок с зерном, и Лионель, сдаваясь, шагнул вперед и подхватил мешок с другой стороны. Толку от него, может, и немного было, потому что маги хрупкие, а все-таки помощь. — Финерин-Финерин, — снисходительно проворковал он. — Я жду, пока пройдут все эти мерзкие слезные приветствия — очень даже мудро распоряжаюсь своим временем. Прятаться стал бы только кто-нибудь вроде те… Финерин выглядел взволнованным. Лионель вдруг понял, что других слуг в конюшне нет, а у самого отрока красные глаза и искусанные губы. И взгляд отводит. И не так ему рад, как прежде. — Финерин? Была бы здесь Фициллис, ей бы мальчик все выложил как на духу. — Метлу заколдовать сможешь? — грубо перебил Финерин. — Чтоб сама мела? — Только для тебя и только один раз, — вздохнул Лионель. — И другим не показывай. Придут — бросишь ее на землю, уймется. Финерин закивал ему — совсем не так жизнерадостно, как несколько дней назад. И почти не обрадовался, когда метла сама собой заскакала на месте, ожидая, чтоб ее направили. — Финерин? — Тебя твой Камелиан ждет, — мальчик скрестил на груди руки и уткнулся взглядом в метловище. — Он как приехал, про тебя спрашивал. Не тратил бы ты на меня время, господин маг. Взялся за метлу и отвернулся. Под сводами замка вновь нахлынула тревога, вновь захотелось бежать. Дальше, глубже в новый виток времени, Лионелю вдруг почудилось, что этот уже не спасти — подумать только, у него не хватило сил даже попробовать вытянуть из мальчишки правду. — Да что он может прятать, — прошептал себе Лионель, поднимаясь по широкой лестнице, залитой светом из огромных окон наверху, к покоям лорда Камелиана. — Какая-нибудь детская глупость. Может, сладости с кухни таскал, да попался. Да, так, наверно, и было. Я в его годы тоже… — Лионель. Лионель уже успел свернуть с лестницы в длинный коридор мимо высоких окон, когда его окликнули. Голос ударил в спину, мягкий и вкрадчивый — совсем как во сне. — Милорд Камелиан, — через силу улыбнулся Лионель, оборачиваясь и склоняясь в легком поклоне. — Здравствуй, Инавир. Младший лорд Помнящий и капитан стражи остановились в нескольких шагах. Забавно было видеть их рядом — если неотесанный Инавир был похож на медведя, то лорд Камелиан всегда напоминал изготовившуюся к прыжку змею. Стройный, изысканно одетый, с тонкими чертами лица и пристальным взглядом темных синих глаз. Вздернутый подбородок и сведенные к переносице тонкие брови придавали ему вид строгий, почти надменный, и в падающих сбоку ярких лучах он казался сошедшим со старинного полотна. Его совершенно черные, как у сестры, волосы прижаты были серебряным обручем искусной работы — знак наследника земель и титула лорда Помнящего. — Когда разместишь людей, дай мне знать, — произнес Камелиан в продолжение прерванного разговора, оборачиваясь к Инавиру. Даже голос его был со льстивыми, чарующими нотками, точно змеиный яд. Инавир учтиво поклонился, не смея взглянуть лорду в лицо. — Как прикажете. — А ты, Лионель, пойдешь со мной. Стоило поровняться с Инавиром, как Лионель спросил, понизив голос: — Почему ты предложил Последние Врата? Все тело напряглось в ожидании. Инавир, безусловно, ничего не мог знать, но ведь каким-то образом угадал его мысли, пусть и неверные! — Очень уж ты пялился на них на карте, — виновато пожал плечами Инавир. — Я решил помочь. Прости, что так вышло. Ох. Пожалуй, Лионелю было бы легче, если бы ему сейчас признались в предательстве, чем слышать, что он оказался настолько прост к прочтению, что справился даже Инавир. Лионель пребывал пару секунд в оцепенении, не веря, что он, всегда считавший себя по-эльфийски загадочным и в известной степени хитрым и изворотливым, оказался так легко разгадан неотесанным и недалеким человеком, и обернулся только когда лорд Камелиан вновь позвал его по имени. — С ней сейчас отец, — сказал он, когда оба они остановились напротив огромных двойных дверей, ведущих в коридор с комнатами, отведенными леди Кинлайс. Лионель был внутри всего пару раз, но прекрасно помнил, что тогда хватало всего одного стражника, неподвижно стоящего неподалеку, так, чтобы лишь видеть дверь — и то только если Фициллис долго не будет при госпоже. Сейчас же по обе стороны от дверей замерли два стражника в полном облачении — суровые, неподвижные, зловещие. Лионель бросил быстрый взгляд на лорда Камелиана, но тот лишь качнул головой, отказываясь что-либо объяснять. Лионель, впрочем, и так все понимал: лорд Помнящий до безумия испугался за дочь.
