Та сторона

      Лионель по опыту прошлого витка уже знал, что предстоит увидеть. Мутные невыразительные глаза, отрешенное лицо и такое апатичное спокойствие, что захочется кричать. Он был готов, что леди Кинлайс будет в одном из худших своих настроений. Он был готов, что она все забыла. Он был готов, что она ничего не сможет сказать о своих похитителях, был готов, что единственным, что удастся от нее услышать, будет имя Инавира и невнятное бормотание вроде «Инавир вел» — он был готов к этому и искренне пытался быть благодарным Заступникам, случайности, или кто там за все в ответе, за то, что она по крайней мере помнит свое спасение.       В прошлый виток времени Лионель не был с нашедшим ее отрядом, но тоже говорил с леди вскоре после того, как ее спасли, а он сам вернулся в Забытые Земли. В прошлый виток она тоже не сказала ничего дельного, и они — он сам, лорд Камелиан и отряды стражи — прочесывали окрестности в поисках хоть намека на ее похитителей во всех возможных направлениях вслепую.В прошлый виток они никого не нашли, а потому и сейчас, вновь переступив порог ее теплых тихих покоев и оказавшись в прохладном коридоре, Лионель не чувствовал особенного разочарования.       — Кто бы ни хотел ей навредить, он почти преуспел, — бросил холодно лорд Камелиан, широкими шагами удаляясь от комнат сестры и даже не оглядываясь. Ему не нужно было оглядываться, чтобы знать, что Лионель следует за ним, преданно, как комнатная собачонка, ни на что более не способная, кроме как радовать хозяина. — Я… я сделал глупость, Лионель.       — Не верю, милорд. Вы не умеете.       Камелиан драматично заломил брови.       — Я был у Старшего лорда Забывшего, когда пришла весть о Кинлайс. Мне передали отцовское письмо прямо на встрече, и мне бы подождать до ее конца, но я…       Он толкнул двери в собственные покои, встретившие их большой темной комнатой. Окна выходили на теневую сторону, да сверх того еще и были плотно занавешаны шторами — и Лионель из привычки взмахнул рукой, поднимая в воздух несколько колдовских светлячков. В холодные, темные и одинокие комнаты лорда Камелиана хотя бы иногда стоило впускать свет искреннего сочувствия.       — Я им уступил, Лионель.       — Как много они просили?       Лионель знал, что он для лорда Камелиана что-то вроде того же, что и его наставница для лорда Помнящего, и, стало быть, до определенной черты ему позволены почти любые вопросы, даже если дело касается лордов Забывших. Они всегда были чем-то недовольны — впрочем, Лионель невольно представлял себя на их месте и как никогда понимал в таким минуты, — и ему, как будущему придворному чародею и, он надеялся, другу лорда Камелиана, было более чем важно знать, не окажется ли Камелиан в очередной раз между их молотом недовольства и наковальней отцовского гнева.       — Одну вещь, — вздохнул Камелиан, со вздохом опускаясь в глубокое кресло. — Но какую! Они хотели вооружить своих людей. Они хотели обучить стражу и, в будущем, армию — и я от имени отца принял и позволил это. Я понадеялся, что они наведут порядок в своих землях и, может, найдут обидчиков сестры.       — Вы правильно сделали, милорд. Их преступления — дело прошлое, а нам пригодились бы лишние союзники.       Он без зазрения совести присел на край стола, подвинув чернильницу и стопку бумаг, и проследил, как Камелиан отводит глаза. Они оба понимали, что Лионель лукавит — лучше бы ему было лукавить, чем и вправду оправдывать Забывших и их деяния. Лионель знал, что Камелиану не нужна поддержка, во всяком случае, не такая, но ничего не мог с собой поделать, ни за что не мог оставить его мучиться в раздумьях над неверными решениями — и вместе с тем не мог придумать способа поддержать иначе слепого согласия. Глупого согласия. Опасного согласия.       Забывшие были чем-то вроде своры псов — на коротком поводке уже искусали все руки, но отпустить — дать разбег для последнего броска.       — Союзники, — презрительно выплюнул Камелиан. — Отец убил бы меня за это, если бы у него был другой ребенок мне на замену.       — Ваш отец любит вас, Камелиан, — примирительно покачал головой Лионель.       «Он так плакал на ваших похоронах», — не стал добавлять Лионель.       — Иногда сложно верить, — Камелиан вдруг прищурился и внимательно взглянул Лионелю прямо в лицо. Лионель почувствовал, как ускоряется пульс и начинают нервно подрагивать пальцы.       Он знал Камелиана многие и многие годы, и никогда еще такой взгляд не оставлял его равнодушным. Взгляд упрямый, требовательный, настороженный — такой букет эмоций читался в прищуренных глазах и хмурых бровях, что нельзя было смотреть в ответ и ничего не чувствовать. В детстве и отрочестве это означало недобрую шалость. А сейчас?       — Фициллис говорит, что ты обещал вылечить Кинлайс, — он обернулся на дверь, понизил голос и заговорил быстро, ни на миг не отводя взгляда от глаз Лионеля. — Даже если не преуспела госпожа Дильмера, даже если ты сказал это случайно, даже если ты лишь хотел ее подбодрить, я все равно не позволю тебе об этом забыть. Такие слова назад не берут. С рассветом я еду искать похитителей, а ты остаешься здесь — и изволь к моему возвращению иметь решение.       «Любое решение, даже сомнительное», — говорил его взгляд. — «Дильмера всегда действовала строго по букве закона, но я не замечу, если ты сделаешь пару шагов в сторону».       — Как прикажете, милорд.       Лионель с трудом подавил дрожь — мягкий голос лорда Камелиана так и остался льстивым, сладким, словно в противовес жесткому выражению лица и решительным словам.       Он еще долго простоял в коридоре у закрытой двери в покои лорда Камелиана, слушая тишину, — читает? пишет? — ближе к закату сменившуюся печальными напевами арфы — грустит. Лионелю немало льстило, что лорд Камелиан считал его способным на запретное, но правда была куда проще: Дильмера не касалась запрещенных книг, написанных лордами Забывшими в свое время, потому что тоже была недостаточно сильна. Куда уж было Лионелю, не владеющему и десятой долей ее опыта?       Неужели Лионель испугался бы запретных заклинаний, если бы смог найти и повторить нужные для спасения близких?       Лионель не отказывался от своих слов. Если он не хотел видеть бледную подавленную Фициллис и убитого горем Камелиана, ему надо было найти способ вылечить леди Кинлайс в кратчайшие сроки, даже зная, что не преуспела наставница, а от ее колдовских зелий леди и вовсе стало только хуже. Лионель снова вспомнил озеро, перевернутую лодку, смеющихся Фициллис, Кинлайс и его самого — и вдруг остро, занозой под кожу, ощутил, что осталось мало времени. После того дня леди Кинлайс не протянула и месяца, а до него осталось рукой подать. К себе он вернулся в расстроенных чувствах. Снова хотелось спрятаться, желательно в чьи-нибудь объятия, но и Коридор Скорби тоже бы для начала сгодился. Обещание же, увы, держало его на месте прочнее любых цепей, поэтому он со вздохом принялся обшаривать собственную комнату, надеясь, что хоть что-нибудь подтолкнет его к пониманию, как теперь выполнить обещанное.       Следующим утром лорд Камелиан с отрядами уехал на безуспешные поиски похитителей. Лионель против обыкновения не вышел их проводить. После почти бессонной ночи за раздумьями и книгами он выглядел неважно и чувствовал себя соответствующе — и даже сама мысль выйти в залитый рассветным солнцем и обласканный свежим ветром двор претила.       Он бы спал, если бы мог. Он пытался и просыпался в кошмаре несколько раз кряду, в одном и том же: вот они с лордом Камелианом кружат по бальной зале под звуки арфы, вот рядом леди Кинлайс отправляет игрушечную лодочку плыть в огромной чаше с водой — точь в точь озеро, — вот Фициллис вносит в залу большого кота, рыжая морда вся в сметане. Кот бросается под ноги танцующим, Лионель неловко оступается, хватается беспомощно за руку Камелиана, оба падают. Вот Лионель находит себя лежащим навзничь — огромный ворон закрывает половину дымного неба. Лионель садится — и обнаруживает вокруг себя только мертвые тела. Лионель кричит — и просыпается.       Когда кошмар повторился в третий раз, уже под утро, он наступил себе на горло и сходил к Дильмере за не-плачь-травой.       Все утро и день он провел за книгами. После нескольких ночей отвратительного сна строчки прыгали перед глазами странным порядком слов, начинало мутить, в голове иногда звенело. Когда Лионель наконец сдался, приготовившись ощутить весь груз вины перед самим собой, уже начало смеркаться. Он догадывался, что ничего не найдет, а в таком состоянии и не поймет, но все равно острая бесполезность впилась холодными коготками, прицепилась вместе с апатией. Из отпущенного ему лордом Камелианом неясного срока прошел день, и прошел впустую.       Для начала нужно было выспаться.       Лионель лениво окинул взглядом книги и, не найдя в себе сил их сдвинуть, поставил вынутую из стеллажа склянку прямо на ближайшую. Руками растер листья не-плачь-травы, бросил внутрь, добавил к ним подсушенные дурман-ягоды. Задумался на минутку, но потом все же всыпал щепотку толченого беспробудника. Подумал — и добавил еще немного. Чтобы наверняка очнуться только к утру, даже если все это время придется смотреть кошмары.       Он даже успел до половины залить колбу холодной водой из графина, когда дверь с коротким стуком отворилась, впуская вместе с Фициллис полосу света из коридора. Лионель даже не замечал, как же темно стало в комнате.       — Прячемся? — усмехнулась невесело Фициллис, подходя ближе и в темноте разглядывая бардак на столе. Как Финерин, честное слово.       — Работаем, — уклонился Лионель. — Видишь ли, Камелиан мне, как самому близкому другу его и лицу, несомненно, более чем доверенному…       Откуда взялись силы рисоваться, если только что их не было перевернуть страницу?       — Ты с утра что-нибудь ел, или так взаперти и сидишь?       До него донесся легкий запах чего-то сладкого, медового, и Лионель повернул голову, внимательно оглядывая тарелку в руках Фициллис с, несомненно, еще теплой выпечкой.       — Это мне? — взбодрился он, но его потянувшаяся за сладостями рука была решительно перехвачена на полпути.       — Это для миледи, — отрезала Фициллис. — А ты, чай, не беспомощный и сам о себе позаботишься.       — Как жестоко! — возвел глаза к потолку Лионель. — Ты ведь знаешь, какой я чувствительный! Поманить и оттолкнуть — ножом по сердцу, что за предательство! Оставь меня, отныне я в печали, разочарованный в людях и бесконечно одино… опа!       И с торжествующим видом свободной рукой все-таки выхватил с тарелки маленький калачик, щедро политый медом и источающий слабый аромат специй.       — Только один, — рассмеялась Фициллис, выпуская его руку. — И только сегодня. Все-таки не пристало нам с хозяйской тарелки.       Пронаблюдала, как Лионель откладывает чуть в сторону полученную в честной борьбе сладость и мрачнеет, глядя на колбу и книги перед собой — ссутулились плечи, залегли на лбу морщины, сошлись к переносице брови и угас огонь в глазах       — Я хотела знать, не видел ли ты Финерина, — почти виновато произнесла она. — Он не возвращался домой. Но тебе, наверно, не до того. Не бери в голову, сама найду. Зажги свечи, а то глаза посадишь.       Едва Фициллис вышла за порог, апатия навалилась удвоенной тяжестью. Не было сил зажечь свечи, не было сил сотворить колдовскую стрекозу — даже калачик с медом вдруг перестал радовать. Зачем он вообще его взял? Потом еще сладкие пятна с обложек оттирать…       Его рука коснулась стекла колбы. Не было сил сходить за горячей водой, не было сил долить холодной, не было сил даже сдвинуть руку чуть в сторону, чтобы рукав не пачкался в меду. Только мысли о долгом сне без сновидений вывели Лионеля из оцепенения и позволили направить магию через пальцы прямо в стекло — не обязательно искать кипяток, если можно вскипятить весь раствор сразу.       Возможно, не будь рукав в меду, Лионель бы ничего не заметил, но едва магия устремилась к кончикам пальцев, все его внимание к себе приковал утащенный с тарелки леди Кинлайс калачик. Лионель чувствовал, как он, соприкоснувшись с магией, преобразился — незримо, на одних лишь ощущениях. Позабыв про колбу, он направил чары прямо на тесто — и, разломив калачик пополам, узрел маленькие тускло светящиеся точки. Хмыкнул.       — Колдовской порошок.       Лионель о нем читал, но никогда не видел, в Забытых землях таким не пользовались. Из чего бы ни состояли мельчайшие частицы, они не имели запаха, цвета, вкуса и действия до тех пор, пока не ощущали к себе прикосновения чар. А потом… а потом…       В голове звенело, и Лионель чувствовал, как начинает клевать носом. Плевать было на калачик с колдовским порошком внутри, даже если он хоть трижды предназначен был леди Кинлайс. Думать было почти больно, так что даже горячее зелье из не-плачь-травы, дурман-ягод и беспробудника виделось куда лучшим исходом дня.       Первой и самой тревожной мыслью при внезапном пробуждении в полдень был яд. Колдовские порошки всегда были ядами. Вчера ночью он нашел в пище леди Кинлайс один из самых отвратительных среди всех существующих ядов, который наверняка нельзя было обнаружить никаким другим методом. Да, точно, в начале лечения первым делом Дильмера занялась поиском отравы и ничего не нашла, но она совершенно точно не искала так, никто в здравом уме не стал бы искать так.       Лионель вновь осмотрел подсохший разломленный калачик — точки вновь послушно вспыхнули в ответ на его магию. Ему не померещилось, он не был сумасшедшим, леди Кинлайс действительно все это время вместе со специально приготовленной для нее пищей получала дурман-яд, и никто не догадывался об этом, ни одна живая душа, даже сама миледи. Лионель чувствовал, что дрожит от ужаса и напряжения, но все равно не может справиться с осознанием. Леди Кинлайс становилось хуже, когда Дильмера пыталась лечить ее колдовством, потому что оно только пробуждало порошок сильнее.       Лионель попятился от стола, вслепую нащупал дверную ручку. Новость была слишком страшной, чтобы уразуметь за раз.       — Надо поговорить.       — Не сейчас, Финерин.       — Лионель, это важно!       Он не оглянулся, так и оставив мальчика растерянно стоять у двери. Спешно свернул на лестницу. Камелиан, нужно было срочно найти Камелиана, он наверняка…       — Ох.       Остановился и запустил пальцы в и без того спутанные волосы. Камелиан вместе с отрядами стражи отбыл искать похитителей и сам не знает, когда вернется. Прошло всего чуть больше суток, а у Лионеля уже был ответ — страшный, немыслимый ответ, требующий немедленных действий! В том витке леди Кинлайс протянула недолго, значит, время и правда на исходе, еще немного — и план ее убийства удался бы кому-то незамеченным!       Нужно было срочно всем рассказать. Срочно. Почему редкие слуги в коридорах были такими спокойными, почему они смотрели так удивленно ему вслед, когда он проносился мимо, не жалея ног и лихорадочно соображая? Как они смели? Он же, он же только что…       — Фициллис!       Лионель с грохотом распахнул двери в покои леди Кинлайс — неслыханная дерзость — даже не заметив схватившего его за плечо стражника. Леди испуганно вскрикнула где-то вне его поля зрения, а прямо перед ним, вздрогнув, опрокинула на пол изящную чашку Манора. Вдребезги.       — Где Фициллис?       Манора сдавленно пискнула и затравленно подняла глаза от осколков на полу.       — Где она?       Манора молчала мгновение, может, два, но он не выдержал. Выплюнул ругательство, рванулся назад, страж его выпустил — и Лионель тут же бросился дальше по коридору. Паника окутала его целиком, набросила на голову душный плотный мешок, ни говорить, ни думать. Нужно было предпринять что-нибудь! Что-нибудь!       Башня Дильмеры была пуста. Будь Лионель чуть более собран, он помнил бы, что она собиралась обновить руны вокруг Глаза Бездны — но вид пустой башни предательски ударил в спину. Его бросили, его оставили один на один со страшной новостью, с тускло поблескивающей точками бедой — и никого, никого не было рядом, чтобы выслушать.       Если он остановится и закричит, это поможет?       Еще оставался Инавир, но Лионель не знал точно, не уехал ли он вместе с Камелианом, и уже не чувствовал ног, чтобы бегать в поисках по бесконечным этажам и лестницам, поэтому решился на то, на что прежде не решался никогда. Пришлось перевести дыхание и перейти на шаг, небрежно пригладить пятерней волосы — хорош он, наверно, был, взбудораженный, помятый, лохматый, с двухдневной щетиной и панически горящими рыжими глазами — и, глубоко вдохнув, дважды решительно постучал в тяжелую черную дверь. Впрочем, ответа он все равно дождаться не смог, без приглашения ввалился внутрь, запнувшись о собственную ногу, и с порога объявил:       — В замке предатель.       Владыка Забытых земель, старший лорд Помнящий, грозный, как штормовое небо, и суровый, как изрезанный ветрами утес, вскинул руку, приказывая стоящему перед ним Инавиру замолчать.       — Кто-то подсыпает яд леди Кинлайс.       На лице Инавира проступило смятение, лорд Помнящий нахмурился — и грозовая туча отступила бы перед его тяжелым взглядом. За несколько секунд тишины Лионель попрощался с жизнью.       — Фициллис ко мне, немедленно.       Инавир поклонился и решительно прошел мимо Лионеля, даже не взглянув на него, но на секунду крепко стиснув предплечье друга своей огромной ручищей. Не то благодарность, не то поддержка.