Та сторона

      Среди всех дураков на свете, если бы вдруг собрать их в одном месте, Лионель был бы самым заметным. Возможно, если бы у дураков было свое королевство, он бы даже стал бессменным правителем, а то и местным божеством — это же надо было так сглупить!       — Сядь, Лионель.       Он послушно опустился в низкое кресло — казалось, будто колени подогнулись сами собой.       Лионель остался один на один с лордом Помнящим, и ему подумалось вдруг, что вот так, должно быть, чувствует себя котенок, когда его бросают к большой злой собаке. Она, может, и не голодна, и котят не ест, но это уже не важно — вон какие зубы!       Лорд Помнящий прошел мимо и, опустившись в кресло напротив, впился в Лионеля таким взглядом, что магу стало дурно.       — Я нашел порошок, — хрипло начал Лионель, чувствуя почти физическое желание возвести между ними стену, закрыться, спрятаться, оправдаться. Раньше ему всегда удавалось прятаться сначала за юбкой наставницы, а потом за плечом лорда Камелиана, но теперь… что ж, его никогда не вдохновляла мысль действовать без шанса отступить за чужую спину. — Я нашел его в сладостях миледи. Каюсь, забыл свое место, более не повторю, не посмею прикасаться к ее вещам, но порошок…       О, если бы у дураков было королевство, они все поклонялись бы Лионелю, своему единственному и бессменному светилу.       Лионель запнулся; он почувствовал холодный пот на спине и висках, когда мысли вновь стали поспевать за словами. Это был колдовской порошок. Он подействовал. Травил маг. Во всех окрестных землях, во всех владениях лорда Помнящего и лордов Забывших вместе взятых было только лишь два колдуна. Восславьте же бога глупцов!       — Кто? — резко потребовал ответа лорд Помнящий.       — Увы! — всплеснул руками Лионель, и голос его подскочил на пару октав выше привычного. — Я всего лишь один из ваших, милорд, придворных чародеев — я не мудрый советник и не зоркий стражник. Я лишь счел своим долгом…       Распахнулась дверь, порог переступили встревоженный Инавир и очевидно напряженная Фициллис. Она глубоко кивнула лорду Помнящему и склонилась в учтивом поклоне, но взгляд ее метнулся к Лионелю и намертво задержался на нем. Лионель кивнул так ободряюще, как только мог, сцепив перед собой дрожащие пальцы.       — Инавир, Дильмеру ко мне.       — Я с-сам с ней поговорю, — обаятельно улыбнулся Лионель самым теплым, самым доверительным голосом, каким только мог, хотя тот дрожал, как мокрая псина в стужу. — Вы знаете, как колдун с к-колдуньей, толку будет больше. Покажу ей порошок, и т-тогда, б-без лишних сцен и промедлений…       Дильмере надо было дать шанс осознать страшное открытие вдали от глаз лорда Помнящего. Тот с миг поколебался и махнул Инавиру, чтобы тот остался на месте. Инавир послушно замер у двери, и Лионель ему позавидовал самой черной завистью — стоит себе дальше всех от разгневанного лорда Помнящего!       — Порошок? — нахмурилась Фициллис.       — Твоя госпожа отравлена, — лорд Помнящий снова встал, выпрямился, и на солнце в окне словно нашла тень. — Кто приносил ей еду?       Лионель был горячо благодарен судьбе, Заступникам или кому там ещё за то, что не на него направлен был этот жгущий насквозь взгляд. С таким и пыточные камеры не нужны, жертва тотчас расколется без палача и дыбы, даже если невиновна — Лионель бы раскололся.       — Только я, милорд, — отвела глаза Фициллис. — Кухаркам уже давно не дозволено готовить для нее, как вы и приказывали, вот уже год только я да… да я сама.       Лионель безотчетно вцепился в подлокотники.       — Инавир?       — Чужих нет, — прогудел Инавир. — Не докладывали ни о гостях, ни о торговцах в замке. Мои люди обыскивают всех, кого велено обыскивать при въезде и выезде. Будьте покойны. Все свои.       Все свои. Раскаленной иглой под ноготь; нет никакой страшной внешней угрозы — предатель уже давно среди них, ведь леди Кинлайс травят больше года. У лорда Помнящего будет не так уж много подозреваемых.       — Вчера вечером, — неучтиво вмешался Лионель, изо всех сил стараясь удержать взгляд Фициллис. Пусть смотрит на него, пусть читает правильные ответы по его лицу, она же всегда была так хороша в этом! Пусть оправдается до того, как обвинение прозвучит. — Вчера вечером ты принесла леди Кинлайс калачи в меду, помнишь?       Лионель едва заметно кивнул, подсказывая, и Фициллис тоже кивнула.       — Их испекли для миледи, не для кого-нибудь другого?       Лионель вновь кивнул, Фициллис в замешательстве приподняла бровь, но все же кивнула вслед за ним, глядя глаза в глаза и пытаясь разгадать план. Ну же, Огонек, все так просто…       — Но ведь не ты, правда?       Лионель одним только намеком на движение помотал головой, но, к его ужасу, Фициллис, все так же глядя ему в глаза, кивнула снова. Уверенно и очевидно.       — Я. Но я не желаю миледи зла.       Почему она просто не могла быть такой же лгуньей?       Лионель почувствовал, будто его опускают в озеро и отчаяние смыкается над головой толщей воды, и давит, давит, пока не выдавит из легких весь воздух, пока не заставит глотнуть воды, дальше-то дело за малым. Взгляд его перескочил на лицо Инавира — такое же встревоженное, хотя он, должно быть, и половины не понимал. Счастье быть глупым!       — В камеры, — холодно приказал лорд Помнящий. — И да хранит небо память твоего отца.       И тогда Лионель увидел, как меняются выражения лиц Инавира и самой Фициллис. Потрясенное осознание — и возмущение.       — Милорд, вы ошибаетесь.       Лионель никогда не рискнул бы говорить с лордом Помнящим так звонко, так жестко, так решительно, так совершенно без оглядки на огромную пропасть между ними. Что там — он никогда так дерзко не взглянул бы даже на Камелиана, которому был почти другом. Но Фициллис! Она вдруг расправила плечи, скрестила на груди руки и гордо подняла голову — и Лионель вспомнил, что однажды ее отец смотрел на лорда Помнящего точно так же. Это было старое, пыльное воспоминание, и Фициллис, и сам Лионель были тогда еще детьми, и ее отцу наверняка было это позволено.       — Я предана миледи всей душой. Я скорее приму яд сама, чем подам ей.       Ее отцу было это позволено, но Фициллис была всего лишь собой, всего лишь пригретой дочерью погибшего друга, всего лишь служанкой, которой доверили самое ценное, а она не уберегла.       — Примешь, коли надо будет. Инавир?       Его огромная ручища легла Фициллис на локоть, смяв пышный рукав платья, и Лионель почувствовал головокружение. Он мог сейчас встать, выпрямиться во весь рост и звонко объявить, что она невиновна, что совершенно точно не при чем, что только маг смог бы извлечь выгоду из такого отравления, только маг бы заставил его работать, только маг смог бы его изготовить. Объявить — и отправиться в камеру вместо неё. И криками из костра потом объяснять Дильмере, что шокирован не меньше, а то и больше их всех, напуган до слез и не знает, что происходит.       Он промолчал. Зажмурился, отвернулся, чтобы не видеть, каким взглядом наградила его Фициллис — беспомощным? требовательным? презрительным? — и молча выслушал, как удаляются шаги и закрывается дверь.       — Итак, Лионель.       Голос лорда Помнящего прошел по позвоночнику тупым лезвием.       — Я-я найду отравителя, милорд.       Явное усилие, чтобы выдавить из себя улыбку, холодную, но все еще обаятельную, даже если разбитый внешний вид и портил её более чем изрядно. Это хорошо работало с лордом Камелианом, он обычно глуповато, но неожиданно тепло улыбался в ответ, отводил глаза и отпускал Лионеля с миром, но лорд Помнящий…       — Оставь ужимки для моего сына, — сурово изрек он. — Ступай к Дильмере немедленно — и молись всем богам, если вы ничего не сможете сделать для Кинлайс.       К последнему слову Лионель уже стоял у двери, торопливо раскланиваясь и подобострастно кивая.       — Да, милорд, конечно, милорд.       «Дайте мне только отсюда убраться, милорд»       Когда он явился в башню, Дильмера уже обо всем знала, и Лионелю оставалось лишь добавить, что именно колдовской порошок был всему виной. Она выслушала новости со стоическим лицом, и, когда Лионель перестал говорить, только тихо попросила налить ей стакан воды. Лионель подчинился так же молча, не зная, что может еще сказать.       — Я подвела его.       — Фициллис бы никогда, — невпопад бросил Лионель, забираясь на подоконник, уже слишком для него маленький, но все еще дающий необъяснимое чувство защищенности. Утащить его с собой через Коридор, что ли?       — Как давно это произошло? — растерянно спросила Дильмера у разукрашенного рунами потолка. — Месяцы? Годы? Мы даже не знаем, кого искать.       Лионель молчал, едва заметно качая головой. Или произошла страшная оплошность — среди окрестных подрастающих детей, которых Дильмера должна была раз в год проверять на пробуждение колдовского дара и оный сразу же губить, не дав развиться, чтобы не пришлось спустя года губить ребёнка, все-таки затесался незамеченным чародей — или… Лионель посмотрел на Дильмеру еще внимательнее и так и не смог ощутить к ней подозрений. Ошибаться — это было не про нее. Слишком ответственная, слишком внимательная, слишком мудрая.       — Фициллис назвала имя, — буркнул он рассеянно. — Почти назвала его. Это кто-то, кто вместе с ней готовил для миледи.       — Так заставь ее сказать, — велела Дильмера. — Инавир хорошо к тебе относится. Может, разрешит повидать ее. Не разрешит — скажи, что ты от меня, он все еще должен мне кое за что.       Лионель скосил глаза за окно. С высоты башни ему казалось, что вон та фигурка внизу, шатающаяся у конюшен и ласкающая прыгающего на нее дворового пса — Финерин, который еще совсем ничего не знает и несомненно будет ждать сестру домой.       — За что же?       Не жажда сплетен — лишь попытка отсрочить разговор.       — Он не поехал с Камелианом. Просил меня свидетельствовать при случае, что его травме нужно ненадолго дать покой.       — Травме? — напрягся Лионель, все еще глядя на пса и мальчика, но уже совершенно их не замечая. — Они же не встретили…       Они не должны были встречать похитителей.       — Он упал с лошади, — устало кивнула, ссутулившись, Дильмера, Лионель обернулся и вдруг заново заметил, сколько ей лет, заметил морщины и седину, заметил держащие стакан тонкие сморщенные пальцы. Обычно сильная в его глазах настолько, что, казалось, ей нипочем само время, наставница была сейчас так уязвима в своей подавленности, что вдруг захотелось все рассказать. — Он парень крепкий и будет в порядке, но не хотел оставлять леди Кинлайс без присмотра после случившегося. Не важно, сколько солдат выставит вокруг ее покоев лорд Помнящий, Инавиру будет спокойнее, если он останется защитить ее лично. Так тревожился, что ради шанса остаться решился солгать Камелиану, веришь? Что за славный малый.       А Лионеля тянуло все рассказать. Про пожар, про смерть Фициллис, про видения из Коридора Скорби, про прыжок во времени, про то, что сама Дильмера там, в прошлом витке, даже не дожила до дня бойни. Рассказать все это — и предложить ей, мол, если хотите, госпожа наставница, для вас хоть на край временной ленты прямо сейчас.       — Верю, — откликнулся он сухо.       Он дал обещание, что поможет леди Кинлайс, а без наставницы шансы его малы. А еще Коридор Скорби только для него одного, чтобы спасти только себя, самого главного в своей жизни.       На пути вниз, в камеры, Лионель пытался не встретить Финерина. Мальчик наверняка ничего не знал, значит…       — Мне придется самому рассказать им с матерью.       Только услышав собственный шепот, он понял, какой тяжелый разговор ему предстоит. Рассказать семье Фициллис, что она арестована, пусть и ложно, пусть и временно — о, он найдет способ сделать так, чтобы временно! — все равно было пытке подобно. Ее мать — чудесная женщина, одна из немногих, кто поперву не испугался остроухого мальчишку со странными глазами — наверняка упадет в обморок. Как же так, ее дорогая Фициллис!       Мальчик с собакой действительно оказался Финерином. Из окна парой этажей ниже Лионель без труда узнал его — теперь он неподвижно сидел на ящике, положив подбородок на руки и уставившись на катающегося у ног пса. Лионель почти решил рассказать все и ему, но тут же вспомнил сегодняшнее утро — у Финерина был к нему разговор.       — Как пить дать, — поморщился Лионель, — неприятности принес. У меня свои, а он не такой уж и ребенок.       Спустился еще на этаж.       — Возможно, это связано? — рассеянно, снова косясь в окно. — Но в тот виток он ничего не рассказал мне до того, как…       Вздрогнул. Детское тело накрыто простыней, Фициллис плачет на плече Дильмеры.       — Я был готов его слушать, — твердо сказал Лионель сам себе. — Если он ничего не сказал тогда, значит, и сейчас просто глупости. Нашел время меня отвлекать.       Инавир лично проводил его от караулки до темниц — необычно рассеянный и встревоженный. Лионель даже похлопал его по плечу, надеясь взбодрить и утешить, но Инавир только невыразительно покачал головой. Лионелю было не слишком интересно, о чем он думал — как пить дать или о несчастной леди Кинлайс, или о несправедливо заточенной Фициллис, больше не о чем.       — Шестая камера, — прогудел Инавир, останавливаясь подле двери в узкий коридорчик из широкого и длинного. — Иди. Я ей все одно в глаза смотреть не могу теперь. Эта дверь не заперта.       И, развернувшись одним движением, выверено, по-солдатски, большими шагами заспешил наверх, а Лионель всем весом налег на тяжелую дверь.       Теперь по одну сторону от него скалились решетками пустые камеры, а по другую дышала холодом грубая каменная стена. Лионель медленно, подняв повыше прихваченную с собой свечу, двинулся вперед, отсчитывая камеры, больше походящие на клетки, по правую руку от себя.       — Фициллис?       В шестой от входа он различил почти на полу силуэт, съежившийся в дальнем углу на жалкой низкой койке. Фициллис подняла голову, заморгала — в темноте подземелий свет свечи был слишком ярок — и, едва различив Лионеля, бросилась к решетке.       — Ты узнал что-нибудь?       Лионель поставил свечу на пол и виновато помотал головой.       — Здесь холодно, — буркнул он невпопад, снимая с себя под завязку набитую сумку. — Вот, держи. Я принес тебе пару одеял, Инавир обещал этого не заметить, даже если увидит. И это тоже возьми — согреет. Не вино, не надо так смотреть, одно из зелий Дильмеры, только и…       Вздохнул и запнулся, передавая бутылку через решетку.       — Она разрешила мне его взять.       — Спасибо, я… Благодарю, — снова посерьезнела Фициллис, хмурясь и избегая смотреть Лионелю в лицо. — Скажи мне: леди Кинлайс. Еще не поздно? Дильмера сможет ей помочь, сможет сделать ее такой, какой она была?       — Я почти уверен. Со временем ее-то руками все сладится, но ты, — запнулся. — Ты должна мне сказать. Только помни, что не мне этим поможешь, а себе самой. Кто вместе с тобой готовил для Кинлайс?       Фициллис обвила руками прутья решетки.       — Это не важно, — вздохнула она. — Я почти всегда была рядом, да и она ни за что бы, просто поверь.       — Мне не велели тебя допрашивать. Я сам хочу это знать, — скудная правда, которую он мог предложить вместо обещания молчать.       Фициллис замялась, Лионель почти видел, как рушится ее уверенность, как проступает на лице беспокойство, как пальцы на прутьях сжимаются крепче, как белеют ногти.       — Манора, — тихо кивнула она. — В этом тайны нет, но я побоялась накликать на нее гнев милорда. Ты же знаешь, какая она хрупкая и пугливая — держу пари, она и сейчас плачет где-нибудь в погребе, чтобы никто не видел. А если бы Помнящий приказал ее привести? Если бы он стал задавать ей вопросы? Она же иноземка, она плохо говорит по-нашему, и она была рабыней, она научена бояться и молчать. Нет, Лионель, она этого не заслужила.       Теперь, когда напускная уверенность покинула ее черты, в свете свечи стало хорошо видно, что Фициллис недавно прошла через не лучшие часы своей жизни — всклокоченные волосы, которые, скорее всего, она дергала в бессильной злобе, расцарапанные руки, покрасневшие глаза и кончик носа, ссутуленные от холода плечи. Лионель снова взял с ее локтя одно из одеял, тонкое, шерстяное, и неловко, насколько позволяла подвижность рук между прутьями, набросил на Фициллис. Она бездумно схватила уголки и потянула его глубже на себя.       — Не пытаешься ли ты сказать, что берешь вину на себя?       Лионель отнял руки и медленно положил их поверх рук Фициллис, снова вцепившейся в прутья решетки.       — Ничуть, — мотнула головой она. — Но если они хотят кого обвинить, пусть это буду я, пусть не…       — Кое-кто из стражи, — зашептал Лионель, перебивая. — Кое-кто из стражи говорит, что ты можешь быть причастна к ее похищению.       — Да как смеют!       Фициллис вырвала свою руку из его, отшатнулась, в гневе топнула ногой.       — Да я! Да я за миледи! Да никогда бы!       Впрочем, праведный гнев с ее лица быстро сошел, она очевидно подбирала, что бы еще сказать, но кроме пары шумных вздохов ничего так тишины и не нарушило.       — Я знаю, я знаю, — примирительно забормотал Лионель. — Но тебя же действительно не было при Кинлайс в день похищения. Утром мы вернулись с червями, а потом? Чем ты занималась, что пропажу госпожи обнаружила Манора?       Фициллис опустила глаза и, к огромному удивлению Лионеля, покраснела.       — Ты был такой подавленный, что совсем на себя не похож. Леди Кинлайс отпустила меня в то утро и не приказала времени возвращения, так что я подумала, что могу… испечь тебе что-нибудь? Пока ты работаешь. Я помню, как ты любишь пироги с медом, и я…       Лионель нахмурился и закашлялся — все, чтобы скрыть поползшую по лицу глупейшую улыбку.       — Я… я найду способ тебя вытащить, идет? Я найду предателя, а Инавир вздернет его на виселице.       — Костер, — поправила глухо Фициллис. — За такое, когда против титулованных особ, обычно в костер. Отца однажды чуть не…       Лионель протянул руку через решетку, снова коснулся ладони Фициллис, она переплела их пальцы.       — Я знаю, что ты ни за что на свете не навредила бы миледи даже случайно. Никто во всем замке не будет верить в твою невиновность больше, чем я, поэтому… доверься мне, хорошо? Я меньше часа назад снова говорил с лордом Помнящим, я пытался его убедить, и… немного забылся. Каялся потом на коленях в присутствии дюжины его придворных и пары стражников, и до сих пор себя паршиво из-за этого чувствую, но… смотреть на тебя из-за решетки еще хуже.       — Ничем не могу помочь, — усмехнулась Фициллис невесело. — Не смотри тогда, что ли, выискался бедняжка.       — Я просто найду другой путь вытащить тебя отсюда, — упрямо встряхнул головой он. — Верь мне, Фициллис, я…       Дверь скрипнула, Лионель отшатнулся, выдернув ладонь из ладони Фициллис, обернулся ко входу, напустив на себя устрашающий вид.       — Ой, — пискнула Манора. — Господин маг…       — Он уже уходит, — ласково перебила ее Фициллис. — Я так рада, что ты пришла, Манора, ну-ка, иди сюда, расскажи мне, как там наша госпожа?       Лионелю пришлось пройти по коридору мимо нее. Манора отвела глаза и словно сжалась, стараясь не смотреть и словно бы не существовать — действительно, робкое, хрупкое, странное создание. И эти смешные черные волосы — блестящие, криво подстриженные, торчащие из-под платка, — и пугливое «Господинмаг!», и скованность даже перед Фициллис…       Лионель покинул темницу тихо. Разве что на Инавира при встрече наверху глазел пару лишних секунд, и все думал: а почему девчонка так его боится? Он, конечно, по сравнению с ней, да и даже с Лионелем, что-то вроде великана, но у него на лбу же написано: простой, добрый, не кусается. Как большая лохматая собака с выдернутыми клыками; не будь у него должности, Лионель и вовсе не стал бы к Инавиру прислушиваться.       — Приставь к Маноре кого из своих, — тихо распорядился Лионель. Инавир поднял брови, но кивнул понимающе. У Лионеля, конечно, не было прав приказывать стражникам — но когда он давал их капитану плохие советы?       И, еще раз скользнув по капитану оценивающим взглядом, приметил у того на груди новенький — первый! — знак отличия. Поджал губы. Конечно, спаситель дочери лорда Помнящего, куда ж ему без статусных побрякушек!

***

      В тот вечер Лионель снова покинул замок и час с лишним бродил по окрестностям, пока не решился, наконец, свернуть к дому Фициллис. В окне виделся ровный мирный свет свечи, и оттого постучать и потом смотреть, как движется мимо окна тень немолодой женщины, было тягостно. Тягостно было смотреть, как открывается дверь, как леди Верация, должно быть, ожидающая увидеть дочь, оглядывает Лионеля с ног до головы, как на ее испещренном ранними морщинами лице проступает беспокойство, когда она убеждается, что на пороге только он один.       — Ты добрым ветром, мальчик.       «Как раз наоборот».       Тягостно было слышать приветствие ее родины и знать, что она уже чувствует неладное.       — Фициллис еще нет.       «Почему ты явился в полночь и один?»       — Я знаю.       «Простите меня».       Лионель робко протянул ей бутылек с настойкой не-плачь-травы. Магия не помощница, когда речь о человеческих чувствах, но едва ли он знал другие средства.       — Позовите, — он прочистил горло — голос внезапно пропал. — Позовите Финерина. Я… не хочу рассказывать дважды.       Леди Верация чуть побледнела.       — Финерин второй день не появляется дома, — прошептала она. — Он говорил, что будет с тобой.       Только последняя сволочь без капли сострадания в черством сердце теперь рассказала бы встревоженной женщине про судьбу ее дочери, и все же Лионель молчать не стал. В конце концов, это не говорило о нем ровным счетом ничего слишком нового.