Та сторона

      За минувшие четыре дня Лионель почти забыл о лорде Камелиане. Немудрено — он чувствовал себя шутом, которому приходится в одиночку веселить огромную ярмарку, на которую пришли самые угрюмые люди мира. Лорд Помнящий едва ли не ежечасно посылал кого-нибудь проверить леди Кинлайс, ни на шаг не отходящая от нее Дильмера заставляла Лионеля от рассвета до заката бегать между ее башней и покоями юной госпожи за разными мелочами, Финерин зачем-то терся рядом, Фициллис в подземелье сходила с ума и тоже ожидала новостей, от лорда Камелиана не было ни весточки, а Лионель чувствовал, что зря тратит время.       Он знал, что отряд лорда Камелиана вернется ни с чем, верил, что Дильмера в конце концов вылечит леди Кинлайс с его помощью или без нее, а Финерин сам образумится и прибьется обратно домой, что бы там у него ни стряслось. Но лорд Помнящий! Он в любой момент мог вспомнить про заточенную в подземелье Фициллис или обещание Лионеля найти предателя. Про Фициллис он уже вспоминал — Лионель дважды заставал ее в камере в расстроенных чувствах, и она не делала тайны: лорд Помнящий призывал ее и допрашивал, и злился, когда она не сознавалась в том, чего не делала. Пока леди Кинлайс становилось лучше, у них обоих были шансы хотя бы сохранить все как есть, но если хоть что-то поменяется, его гнев, несомненно, обрушится на их головы подобно самому страшному камнепаду. Действовать нужно было срочно.       — Эй, Манора!       Служанка обернулась и остановилась.       — Да, господин маг?       Лионель кивнул на крохотный закуток под лестницей.       — Иди сюда. Поговорим.       — Да, господин маг.       Она сделала пару осторожных шагов, замялась — и Лионель, оглядевшись на пустой коридор, за плечо втолкнул ее в каморку.       — Молчать, — прошептал он, на всякий случай пропуская через пальцы едва различимые вспышки — этого было достаточно, чтобы глаза угрожающе вспыхнули рыжим. Манора пискнула и прикрыла рот рукой. — Скажешь об этом хоть кому-нибудь — превращу в червя.       Манора побледнела и замерла, не решаясь даже кивнуть.       — Твою руку, сейчас же.       Манора протянула обе, точно на выбор — и, стоило Лионелю вцепиться в одну, тут же вернула ко рту вторую. Лионель задрал рукав платья и вцепился в тонкое запястье, прижал палец к бьющейся жилке, замер. Сердце у Маноры билось часто-часто, а кисть дрожала.       — Я пугаю тебя?       Молчание.       — Я пугаю тебя? Отвечай!       — Г-господин маг, — пробормотала невнятно Манора. — Господин маг никогда не навредил бы миледи. Господин маг пользуется доверием…       — Ты меня боишься?       Кивнула — коротко, виновато и вопрошающе. Лионель выпустил ее руку, словно обжегшись, и качнулся вперед, опираясь на стену возле ее головы — четче видеть лицо. Манора зажмурилась.       — Ты ее ненавидишь? Ты ненавидишь свою госпожу?       Манора помотала головой, не открывая глаз. Лионель усмехнулся.       — Не думаю, — прошептал он. — Ведь это по ее прихоти ты здесь, верно? Она не позвала тебя сюда, она не предложила тебе работу, она просто тебя выкупила — как вещь. Как можно за это любить?       — М-мне платят, — прошептала в ответ Манора. — М-меня защищают. У меня х-хорошая еда… и есть, где спать. Госпожа сделала мне лучше.       — Но ведь там, — неопределенно кивнул головой в сторону, намекая на родину Маноры. -У тебя наверняка осталась семья? У тебя есть семья?       Тон Лионеля стал мягче, Манора открыла глаза и сразу приковала взгляд к ползущему по стене пауку.       — У сестры дети. У брата жена. Они не рабы, но бедные и очень далеко, дома.       — У них бы за твою свободу денег не нашлось, верно? А ты хотела свободы? Такой свободы — далеко от них и от дома; свободы, ограниченной стенами замка? Ты хотела свободы на поводке клятвы быть с госпожой до смертного одра?       Манора снова зажмурилась и напряглась.       — Ты хочешь домой?       Шепот Лионеля прозвучал мягко, вкрадчиво, почти у самого ее уха, дыхание касалось кожи. Манора медленно кивнула. Господин маг предлагал ей увидеть семью?       Лионель подался назад, снова схватил Манору за плечо и вытащил из каморки на свет.       — Убирайся, — шепотом бросил он. — И помни про червя.       Манора медленно, с ровной спиной прошла до поворота — Лионель внимательно смотрел ей вслед — и, свернув за угол, побежала, быстро застучали по полу каблучки ее сапожек. Лионель отцепил от пояса свой трактат о червях, открыл на второй с конца странице и нацарапал едва заметно, без чернил, короткое «боится меня». Чуть выше можно было различить еще несколько заметок, все про Манору.       — Боится меня, боится Инавира, — пробормотал себе под нос Лионель, уставившись в страницу и медленно шагая к переходу в башню Дильмеры. — Боится Инавира, боится меня… Очень боится. Не сказала ему, что Кинлайс похитили. Сказала мне, что хочет домой. Служанка вроде нее при госпоже до смертного одра… до одра, как Фициллис… тут одинаковы. Но Фициллис-то не могла.       Остановился, возвел глаза к потолку, снова вернул их к странице.       — Боится Инавира… боится капитана стражи в замке, при котором служит, глупая. Боится меня. Что-то знает? Когда я вернулся, обещала хранить мой секрет.       По спине пошли мурашки, к горлу подкатила паника. Манора еще тогда показалась подозрительной — стояла в темноте у лестницы, словно знала, что он там пройдет, говорила про секреты — как он мог поверить ей, что речь всего лишь о неуместных словах о Забывших?       — В прошлый раз я не нашел порошка, в прошлый раз я не знал ни о чем, в прошлый раз я никого не искал, — бормотал Лионель, ускоряя шаг. — В тот виток с Манорой ничего не случилось.       Взгляд его снова упал на страницу и наткнулся на собственную неровную запись: «ходила в трактир». Больше ничего приставленный Инавиром наблюдатель узнать не смог. Лионель крепче стиснул пальцы на переплете. Приставили к ней, наверно, какого-нибудь дурачка-новобранца, которому лишь бы самому выпить, вот трактир и запомнил.       — Стражники все такие, — пробормотал Лионель, чудом избежав встречи лбом с канделябром у стены. — Лишь бы что отпраздновать — а можно и без повода, лишь бы наливали, лишь бы…       Остановился, закрыл книгу. Неверяще провел кончиками пальцев по обложке, рассеянно уставился на ступени в башню перед собой.       — Праздники…       Восславьте же бога глупцов.       — Все началось, когда леди Кинлайс нарекли наследницей, — голос охрип почти до беззвучия. Лионель вцепился в волосы и присел на нижнюю ступеньку, положил трактат на колени. — Я же видел, как ввели Манору. Чужестраная диковинка, символ доброты наследницы — освободила несчастную. Мы с Камелианом стояли, два дурака… радовались…       — С кем ты разговариваешь?       Лионель вздрогнул и обернулся. Финерин стоял несколькими ступенями выше с корзинкой трав — Дильмера, видать, взяла в оборот и его. Была бы воля Лионеля — и, желательно, чужое время — он бы за шиворот утащил мальчишку домой. Наспех умытый, непричесанный, в потрепанной одежде и с грязными ладонями он так точно напоминал Лионелю его самого, что тошно становилось.       — Не перебивай старших, — огрызнулся он. — Иди давай.       И уставился на собственные руки со странной смесью тревоги и облегчения. Почему никто из них ничего не понял раньше?

***

      — Тебе нужно сказать это кому из лордов, — прогудел Инавир, потирая переносицу и обводя взглядом заваленный хламом стол, рапорты стражников на котором теснились с парой кружек, фрагментами брони, веревкой, ножом, красивыми гальками и много чем еще. — Сам же знаешь — я человек подневольный. Не решаю, только делаю, как говорят.       Кабинет начальника стражи изрядно напоминал караулку — большая комната вмещала вдоль стен пару столов со скамьями, заваленных вещами, о которых Инавир зачастую не мог ничего сказать, неопрятные стеллажи с архивными документами, которые за неимение лучшего места все копились и копились, тренировочный манекен, какой-то сундук — и еще по груде разного хлама в дальних углах. Сам Инавир еще давным-давно передвинул свой стол к окну, да развернул, чтобы видеть входящего — и на том счел это должным порядком. Лионель каждый раз, оказываясь здесь, думал, что сам так работать бы не смог. Единственным, что делало это место сносным, было отсутствие других стражников — они, по его опыту, сюда забредали редко и осторожно, в основном из уважения к своему капитану. Впрочем, пару раз удавалось здесь застать и гулянки — один раз Инавира не было видно поблизости, а второй он гулял вместе с ними, не капитан, но один из них. Лионель тогда подумал, что это трогательно и вместе с тем очень глупо.       — Это она, — продолжал гнуть свое Лионель. — Прикажи заточить ее, твоим солдатам все равно, чей приказ, покуда они слышат его от тебя. Запри ее в камере и иди к лорду Помнящему. Скажи ему, скажи…       — Я не…       — Скажи ему, что поймал ее за руку, скажи, что она призналась, скажи… Что угодно скажи, Инавир. Будешь дважды героем, ну?       «Заточи Манору, чтобы выпустить Фициллис», — рвалось с языка, и Лионель действительно боялся, что Инавир поймет это. Впрочем, глуповатый был страх — Инавир так тонко не мыслит.       — Я не могу этого сделать, — Инавир виновато пожал плечами. — Я ведь ее за руку не ловил, и ничего она мне не говорила. А если она невиновна, что тогда?       — Но ведь кто-то же это сделал, — зашептал Лионель доверительно, наклоняясь поближе и прикрывая чарующе блеснувшие рыжим глаза. — Я куда сообразительнее, чем ты, дружище, и мы оба прекрасно это знаем. Считай, я от чистого сердца оказываю тебе содействие, огромную помощь — вместо того, чтобы самому бегать с деталями, которых можешь и не уразуметь, тебе нужно лишь отдать приказ, потому что я уже указал тебе на предательницу. И я даже готов поступиться наградой — это ты у нас страж и герой, это тебе блистать положено. А если я все же ошибаюсь — немыслимо, но если ты настолько не веришь мне! — если я ошибаюсь, то правый суд все равно свершится рукой лорда Помнящего, не твоей. Невиновную оправдают.       Лионель был готов доверить суду Помнящего судьбу Маноры, но не Фициллис.       Инавир молчал, глядя в столешницу, выглядя растерянным и сосредоточенным одновременно. Редко удавалось увидеть его в раздумьях — он или со свойственной солдатам решимостью знал, что делать, или с самого начала в ожидании приказа смотрел на кого из лордов Помнящих — младшего ли, старшего ли, не важно.       — Я не думаю, что Манора… — наконец изрек он.       Лионель вскинул руку, Инавир замолчал.       — Ты сказал, что веришь мне, — тихо упрекнул его Лионель.       — Я верю, но мне нечем будет доказать…       — Тебе не придется доказывать, если ты скажешь, что она призналась. Верь мне, Инавир, мы же с тобой друзья, — Лионель заулыбался и склонил голову на бок, дожидаясь, пока Инавир неуверенно улыбнется в ответ — и тут же перехватил кружку в другую руку и драматично прикрыл лицо свободной ладонью. — Я так огорчен! Ты ведь не думаешь, что я мог прийти с такой просьбой, не уверившись, что прав? Право, Инавир, хоть сейчас для тебя все мои доказательства — только ты не поймешь, это материи, гм, тонкие. А покуда мы будем говорить, леди Кинлайс, твоя — наша! — госпожа будет в опасности каждую минуту. Одна мысль об этом причиняет мне страдания.       Повисла неуютная тишина, сквозь которую слышно было чьи-то разговоры и шаги, шум сквозняка под дверью, чириканье птицы под самым окном.       — Я не могу им солгать, — Инавир тоже закрыл лицо рукой. — Ты прав, я глуповат для вашего, чародейского. Но и без приказа действовать не буду. Иди к Помнящему. Скажи ему сам. Он-то поймет.       — Ты ранил меня в самое сердце, — вздохнул Лионель, со стуком ставя кружку на край стола. — Оставляю тебя наедине с твоей совестью.       И, драматично забросив на плечо длинный конец шарфа, двинулся прочь, не оглядываясь и не закрыв двери — пусть Инавир сам, пусть Инавир лишний раз выглянет в коридор, пусть увидит его, Лионеля, уходящим. Пусть слышит его шаги, в конце концов — не просто же так он старается погромче стучать каблуками?       Он не знал, действительно ли выглянул ему вслед Инавир — внимание его очень быстро привлекла служаночья юбка, мелькнувшая за ближний поворот коридора, едва он переступил порог, и Лионель ускорил шаг. Стоило повернуть следом, и он убедился — это Манора спешит куда-то без подноса или корзины, без другой служанки или очевидного поручения. Что делала здесь, вдали от жилых комнат и в особенности от комнаты своей госпожи? Подслушивала их?       Манора, казалось, тоже его заметила — не обернулась, не остановилась, но Лионель на манер хищника видел, как она напряглась, как деревянными стали движения, как болезненно выпрямилась спина. Он чуть отстал было и уже почти подумал, что сможет без труда проследить за ней — как, свернув за очередной поворот, Манора побежала. Быстро застучали в пустом коридоре ее удаляющиеся шаги, Лионель замер совсем — а потом бросился следом.       За тем же поворотом его уже ждали. В темноте погашенных канделябров явились ему высокие фигуры в безликих шлемах — одинаковые, призрачные, с обнаженными мечами. Лионель споткнулся, по дуге подался назад, глухо вскрикнул — как же походили они на солдат из дня бойни, как же походили они на тех, кто его преследовал у озера. Вот же призрачные блики пламени на призрачной броне, вот же призрачные подпалины на призрачных перчатках, вот же призрачный запах гари, крови и озерной воды, вот же призрачный гул в голове и призрачный кашель Фициллис — вот же вполне настоящая дрожь в собственных коленях.       Лионель воздел дрогнувшую руку, и с кончиков его пальцев полетели жгучие искры — и белым сиянием прошли сквозь солдата перед ним. Лионель вскрикнул, отшатнулся, меч прошел через стену, не застряв и не оставив царапины, солдат замахнулся снова, но тут же исчез, Лионель уже вскинул руку снова — и снова лишь увернулся от другого меча. Из дальней тени сверкнула стрела.       Лионель видел, как она летит — медленно, словно красуясь призрачным оперением, — и видел, как она входит, рассыпаясь, в стену над его головой.       — Прочь! — рявкнул он, — Прочь!       Кисть его руки окуталась пламенем, он встряхнул ею, рассыпая многочисленные огоньки — слепящие, горячие, шипящие при касании стрел, — повел другой рукой еще раз, и под его ладонями возникла призрачная собака. Прозрачная и невесомая, совсем как стрекоза, которая обычно освещала ему путь, совсем как эти солдаты.       Собака беззвучно взвыла и бросилась вперед, но Лионель не увидел, помогло ли — во все глаза смотрел, как из его же груди вырывается лезвие воткнутого в спину призрачного меча, его призрачный владелец замер сзади, по рукоять вонзив оружие Лионелю между лопаток. Лионель испустил долгий крик ужаса, но не боли — всего мгновение спустя меч исчез вместе с хозяином, не оставив ни раны, ни дыры в одежде. Собака уже исчезла, другие тени обступили его полукругом, и Лионель вдруг подумал, что сейчас, наверно, или он сам умрет от ужаса, или явится спасать его Фициллис. Пора бы уже.       — Лионель?       Лионелю казалось, что он чувствует, как входит меж ребер еще один клинок. И еще один, в живот, и еще — в основание шеи. И снова ни боли, ни раны, но поразительная душевная мука растревоженных воспоминаний. Теперь казалось, что именно эти солдаты гнали его по озерному причалу, что это на их глазах он шагнул в Коридор Скорби, что они пришли за ним, потому что он задолжал им жизнь.       — Лионель!       Глупо, конечно. Коридор Скорби только для него одного, и никто не смог бы за ним увязаться. Он вдруг отчетливо ощутил кисть левой руки — как раз ее запястье обвивала тонкая темная метка, оставшаяся после бегства из прошлого витка, — и вскинул ее навстречу занесенному мечу. Призрачный меч с металлическим скрежетом и фантомным криком боли встретил ладонь из плоти и крови — и отскочил, рассыпавшись черными искрами. Рука онемела, метка сдавила кожу, на мгновение Лионель ощутил, как бьется на запястье пульс, точно под тугой повязкой, а потом в глазах потемнело, он привалился к стене, стараясь сфокусировать глаза на дальнем канделябре.       Человек в чулане. Брови нахмурены, глаза заплаканные. Чужая тайна, общая сплетня. В груди сострадание, в горле паника. Беспомощен, всемогущ. Глупейшая мысль, гениальнейшая идея.       Канделябр поплыл.       Шаг в темноту. Тихий шепот, громкий вздох. Разговор ни о чем, многозначительное молчание. Так плевать, так плевать, жизнь бы за него отдал.       Но все-таки Лионель видел коридор.       Прямой взгляд, кривая ухмылка. Тепло руки, холод камня. Смех на губах, слезы в горле. Впервые слышит, устал наблюдать. Сейчас же действовать, исчезнуть навек. Чего бы то ни стоило, ни за что.       Метка на запястье протянулась на дюйм вдоль вен под рукавом.       — Лионель?       Лионель, опираясь на стену, выпрямился, как раз когда спешащие шаги лорда Камелиана послышались за самым поворотом.       — Да, милорд?       Камелиан появился в полутьме так неожиданно, что Лионель едва не принял его за нового призрака, но, к счастью, младший лорд Помнящий был совершенно не похож ни на себя умирающего, ни на собственную тень из Коридора Скорби. Он усталыми, но ясными лисьими глазами оглядел и самого Лионеля, и нетронутые канделябры, и неподвижные гобелены на стенах, и спокойные тени, и вернул взгляд смиренно склонившему голову магу.       — Я слышал крик.       — Я увидел крысу, милорд, — виновато улыбнулся Лионель. — Несколько. Больших!       И покачал головой, словно бы говоря: «Ничего серьезного». Словно бы говоря: «Не стоит вашего внимания». Словно бы говоря: «Я действительно буду королем дураков, если расскажу еще и про это». Словно бы говоря: «Произошедшее выше моего понимания»       Камелиан потер лицо ладонью, другая его ладонь разжалась на рукояти меча. Лионелю хватило одного взгляда на младшего лорда Помнящего, чтобы понять: он только с дороги, но тем не менее не преминет вытрясти все новости прямо сейчас.