Та сторона

      Огромной редкостью для Лионеля было видеть Инавира в своих комнатах. Прежде это случалось лишь однажды, да Лионель даже и вспомнить не мог, при каких обстоятельствах. А сейчас Инавир стоял в дверях, заслонив широкими плечами весь видимый коридор, и на удивление нерешительно мялся на пороге.       — Проходи, что ли?       Лионель посторонился, пропуская его, и Инавир, не говоря ни слова, мимо него прошел к центру комнаты. Закрывая дверь, Лионель слышал, как тот споткнулся об отогнутый при черчении рун край ковра, да так, что ковер выскользнул из-под ножек закачавшегося табурета.       — Случилось что-то? — поинтересовался Лионель, глядя, как Инавир садится в скрипнувшее кресло и поднимает глаза к громоздящимся на столе книгам и разрозненным листам. — Выглядишь взволнованным.       — Лорд Камелиан… ты ведь ему нравишься, Лионель?       Лионель, пытавшийся небрежно поправить ногой загнутый угол ковра, даже замер от неожиданности.       — Что ты имеешь в виду?       Инавир вздохнул.       — Он выглядит так, будто ценит тебя. Доверяет тебе. Я слышал разное, мол, вы когда отроками были, он вместе с тобой безобразничал, а вину потом на себя брал, чтобы тебе от лорда Помнящего не попадало.       Лионель головой покачал. От кого бы Инавир это не услышал, рассказчик ему попался с хорошей, точной памятью и удивительной осведомленностью. Сейчас Лионель считал, что Камелиан поступал только лишь правильно, в конце концов, он был заводилой и подстрекателем, он придумывал шалости — и ему было за них отдуваться, тем более что отец его спуску не давал подчас даже собственным детям.       Впрочем, это сейчас Лионель так считал — а тогда он был готов старшему товарищу за такое великодушие и сердце, и разум прямо к ногам по первому требованию. Камелиан был первым человеком после Дильмеры, который восхитил его до глубины души, до обожания — и в довершение ко всему умел принимать это восхищение, не отмахиваясь, как Дильмера, точно от несмышленого ребенка, и не задирая нос, как сделал бы сам Лионель. Камелиан знал, что младший друг души в нем не чает, но вел себя так, точно восхищаться им вполне естественно, точно через это прошел каждый, включая его самого. С годами восхищения поубавилось, но Лионель до сих пор безмерно был благодарен за принятие.       — Возможно, что и так, — отозвался он наконец.       Инавир молчал, и это сбивало с толку. Лионель покосился на него нерешительно, но потом вернулся к столу. Среди всех книг, вытащенных им и из своих стеллажей, и тайком из закромов Дильмеры, и даже из замковой библиотеки, точно должно было быть что-нибудь.       — Лорд Камелиан… сделал бы для тебя что-нибудь, чего не сделал бы для других?       — Например? — отозвался Лионель, как ни в чем не бывало пролистывая старую книгу, полученную им из покоев самого лорда Помнящего — ее для него попросил Камелиан.       — Убеди его освободить Манору.       Не приказ, но смиренная просьба.       — Они с Фициллис, — поморщился Инавир досадливо. — Они с Фициллис одно и то же.       — Отнюдь.       Лионель отложил книгу в сторону. Она была, безусловно, старая, замудренная и явно написанная колдуном для колдунов, а Помнящему досталась, должно быть, в качестве трофея, но пользы от нее было с кончик ногтя.       — Я не за Манору заступаюсь, — продолжил Инавир. — Я заступаюсь за госпожу. Пока мы жжем невиновных, предатель остается поблизости. У лорда Камелиана нет ничего, кроме твоих слов, а слова можно забрать. Он прямо сейчас допрашивает ее в подземелье, Лионель, ты можешь…       Лионель показательно громко отложил в сторону мешающую книгу.       — Ее приговорят, — буркнул он, не отрываясь от прослеживания пальцем по странице невнятной вязи едва понятных рун. — Она виновна. Очень многое… на нее указывает.       Она использовала магию, вызвала призрачных солдат, чтобы отомстить за попытку преследования. Вот и все, единственное необходимое доказательство, о котором нельзя никому сказать. Вот и та самая колдунья, которая никогда не проходила через внимательные руки Дильмеры, потому что никогда не взрослела здесь. Вот и предательница, выходит, исподтишка строившая козни весь прошлый виток.       — Лорд Камелиан очень зол, — хмуро отозвался Инавир. — Манора и рта раскрыть не смеет.       — Это человек, отравивший его сестру, — пожал плечами Лионель. — Конечно, он зол. Он ее приговорит.       — Последнее слово за лордом Помнящим, — напомнил Инавир почти умоляюще.       — Безусловно. Но как много ты видел тех, кого оправдали уже в костре?       Инавир не ответил, но Лионель знал, что оба они вспомнили об одном и том же. Был прецедент, но очень давно — тогда, оттолкнув стражника с факелом, на защиту обвиненного выбежал его друг и перед всеми свидетелями принял вину — и кару — на себя. Кто из них действительно был преступником, так и осталось загадкой для Лионеля — тот, на кого указывали все улики и показания, или тот, кто свидетельствовал против себя перед лордом Помнящим и всеми собравшимися зрителями и был тут же казнен в приготовленном для товарища костре?       — Фициллис будет очень тяжело это узнать.       Лионель промычал себе под нос, щуря глаза и всматриваясь в оглавление еще одной древней и очень бесполезной книги. Если бы давно умерший писец не скупился на хорошие чернила или писал покрупнее, у него сейчас не было бы таких проблем.       — Ты ведь собираешься ее выпустить, верно?       — Если лорд Камелиан приговорит Манору, — без энтузиазма кивнул Инавир. — Ей бы только казнь не видеть. Сам понимаешь, они же друг за друга так…       Было и другое, куда более очевидное свидетельство приближающейся казни, чем слоняющийся рядом Инавир — на площади уже складывали костер. Лионель поглядывал из окна вдаль на суетящихся людей и постепенно собирающуюся толпу и понимал, почему Камелиан так торопится. Он вернулся ни с чем с поисков похитителей сестры — о, в прошлый виток Лионель сам был свидетелем гнева лорда Помнящего, — и ему срочно нужно было оправдаться перед отцом. С представленными доказательствами — о, Лионель постарался, чтобы они звучали убедительно! — все было очень просто. И последний допрос, даже если просто для очистки совести, даже если пленница будет только молчать и плакать, — он в глазах Лионеля многое о Камелиане говорил. Камелиан не был таким же проницательным, как сестра, не обладал ее чутьем, не обладал ее сообразительностью, но даже под давлением и страхом за собственное благополучие пытался поступить правильно.       Лионель не знал, уважать ли Камелиана за это — во всяком случае, он старался обеспечить настолько справедливый суд, насколько мог, — или раздражаться — объявил бы уже, и дело с концом, что толку длить драму, если Манора все равно будет молчать.       «Она же иноземка, плохо говорит по-нашему», — звучали в висках слова Фициллис. — «И она была рабыней. Она научена бояться».       — Манора ничего не скажет Камелиану, — произнес Лионель. — Да и зачем? Я сказал ему достаточно.       Инавир встал и прошел к окну, заслонив Лионелю свет. Оперся на узкий подоконник и выглянул наружу — больше в небо, чем на далекий костер.       — Ты поступаешь неправильно.       Лионель перестал шуршать страницами.       — Да ты, никак, осуждаешь меня? — улыбнулся он. — Ну-ка, Инавир, друг мой, давай. Что у тебя на уме?       Голос его прозвучал так ласково, что Инавир одной рукой сжал выступ подоконника.       — Ты ошибаешься насчет Маноры, — тихо сказал он, опустив голову и не оборачиваясь, чтобы не встречаться с жуткими колдовскими глазами. — Она ни о чем не знала и уж тем более не хотела никому зла. Если ты хоть на миг остановишься, ты тоже это увидишь.       Лионель скрестил на груди руки и усмехнулся — достаточно громко, чтобы Инавир его слышал.       — Ты же, — запнулся Инавир. — Я вижу, что ты делаешь — только, пожалуйста, не злись, хорошо?       — Конечно я не буду на тебя злиться, — голос Лионеля был почти нежным, так говорят с маленькими, но смышлеными на свой возраст ребятишками, которые, все-таки, еще слишком глупы, чтобы лезть во взрослые дела, но так очаровательно пытаются! — Разве я когда-нибудь на тебя злился? Разве я когда-нибудь злился хоть на кого-то?       — Конечно нет, — вздохнул тот, но слова Лионеля его, очевидно, не успокоили. — Я верю, что ты хочешь как лучше, я знаю, что ты предан Помнящим, я не лгу! Но ты, — прости меня! — ты видишь то, что тебе видеть хочется.       — Инавир?       Инавир обернулся и вскинул руку с открытой ладонью. Вторая рука по-прежнему сжимала край подоконника, а взгляд был устремлен куда угодно, только не на Лионеля.       — Я знаю, что ты хочешь защитить леди Кинлайс и найти сволочь, которая испортила ей будущее… и всю жизнь, наверно. Но куда больше ты хочешь защитить Фициллис, а простейший путь сделать это — бросить правосудию кого-нибудь взамен, а ставки все выше, и тебе уже не так важно, кого. Тебе хочется думать, что ты можешь спасти и Фициллис, и леди Кинлайс за раз, потому что у тебя все-таки доброе сердце, но…       Лионель швырнул книгу в стену, она задела стеллаж, тот покачнулся, тревожно звякнули пузырьки с зельями. С громким стуком книга упала на пол, Инавир умолк.       — Убирайся.       Инавир, по-прежнему не глядя на Лионеля и низко опустив голову, прошел мимо, не преминув вновь запнуться за ковер над защитными рунами. Лионель проводил его холодным взглядом и вернулся к книгам на столе — теперь придется просматривать все заново, потому что чужая болтовня изрядно отвлекает, а знать, что за черные отметины ползут по его руке, было необходимо.

***

      Он до самого вечера с Инавиром более не заговорил. Только когда стали сгущаться сумерки, Лионель вышел из своих комнат и, пользуясь предлогом вернуть одолженную книгу, заглянул к Камелиану.       — Все так, она виновна, — устало сказал Камелиан, встречаясь с ним глазами. — Спасибо тебе, Лионель, и от меня, и от Кинлайс, от нас обоих. Не знаю, чем бы все для нее кончилось, если бы не ты.       — Что вы, милорд, — учтиво протянул Лионель, изо всех сил отгоняя образ похорон Кинлайс, свидетелем которых он стал в прошлом витке. — Инавир и Фициллис — вот кого следует благодарить за помощь и бдительность.       — Снова за чужие спины? — хмыкнул Камелиан понимающе. — Я скажу отцу, что это Фициллис назвала Манору, пусть лишний раз убедится в ее верности. Я уже послал приказ Инавиру ее отпустить — иди, встреть. Темница ни для кого не хороша.       Лионель кивал, отступая в коридор, но мысли его были далеко. Инавир дурак. Если Фициллис спросит, кого приговорили вместо нее, он скажет.       Поэтому путь его лег не вниз, в камеры, встречать замерзшую, несчастную, потрепанную Фициллис, а окольными путями к площади с костром, к толпе, к состряпанному на скорую руку правосудию. Лионель разминулся в коридоре с несколькими знакомыми, не остановившись, когда те его окликнули, почти инстинктивно сжимая правой рукой левое запястье со скрытыми под рукавом отметинами. Лионель чувствовал, будто что-то происходит, его почти трясло, но тем не менее он оставлял на своем пути едва заметные руны углем — на стене, почти на уровне пола, на полу, в тени, на потрепанном дверном косяке. Всего три, их должно было хватить, они просто его предупредят. В конце концов, не только он пойдет этой кратчайшей дорогой.       — Лионель!       Финерин окликнул его с узкой винтовой лестницы куда-то наверх — что там вообще было за место?       — Твою сестру скоро выпустят, — бросил через плечо Лионель. — Иди к ней, проводи ее куда-нибудь, где потише — можешь хоть ко мне в комнаты. Принеси ей чего горячего и скажи, чтобы ни о чем не тревожилась. Я тоже приду. Мне просто надо кое-что закончить, хорошо?       Но Финерин не закивал привычно и не умчался исполнять поручение — так и стоял там, и Лионель чувствовал его взгляд на лопатках.       — Я надеялся, что мы сможем поговорить.       — Сможем. Как-нибудь позже. Я занят, я очень занят, Финерин.       И двинулся дальше, мимо ушей пропуская дальнейшие оклики.       Ох уж эти дети с их детскими проблемами.       Холодный ветер помог собраться с мыслями. Темнота опускалась стремительно, и больше внимания на себя обращать стала площадь с костром — стражники вокруг зажгли факелы. Кто-то из слуг запалил фонари, и их жадный алый свет пролился на длинный узкий балкон — Лионель знал, что совсем скоро выйдет на него лорд Помнящий и еще раз, публично, Камелиан зачитает обвинение, и еще раз, публично, они предложат Маноре оправдать себя, и Манора еще раз, публично, не сможет. И толпа будет негодовать, и толпа будет желать ей смерти, но если найдется кто-то, кому будет что сказать в ее защиту, он скажет, будет еще можно. А потом Помнящий признает ее виновной — и да вспыхнет костер праведного суда.       Лионель пробирался по окраине толпы, стараясь никого не касаться и не привлекать к себе внимания — лучше бы вообще никому не знать, что он был здесь. Меньше слухов, меньше пересудов, меньше вещей, которые кое-кто мог бы поставить ему в вину. Лионель оглядывался, пытаясь понять, как бы ему устроиться в тени балкона, чтобы подальше от чужих глаз, как бы встать за спинами толпы так, чтобы ни один стражник не обращал на него внимания — они, эти стражники, они же все в конечном счете донесут Инавиру.       Лионель как раз устроился в тени выступа, на котором билось в подвешенной чаше пламя — благо, острый край оставлял ему резкую тень — когда Инавир появился среди стражников лично. Вероятно, Фициллис была уже отпущена — уже встречена братом, уже уведена туда, где тепло, тихо и безопасно; если все братья такие, Лионель тоже хотел бы иметь одного.       Расступилась толпа. Двое стражников вывели Манору, придерживая за локти — Лионель понимал, что не из страха, что что-нибудь выкинет, а чтобы хоть как-то шла. Бледная, с опушхими от слез глазами, она смотрела на собравшуюся толпу почти бессмысленно, едва ли полностью понимая, едва ли веря, что происходит и зачем ее сюда привели.       Она не сопротивлялась, когда ее привязывали в центре костра, лишь продолжала беспомощно обводить глазами толпу. Лионель сделал все, чтобы Манора, да и никто другой, не могли его видеть, но ему все равно казалось, что взгляд ее проходит по нему раз за разом, не задерживаясь, будто он более ничего не значит. Впрочем, Лионель знал, что она, вероятно, все-таки скоро увидит его — он не сможет скрыть сверкающие чарами глаза.       Толпа утихла, и Лионель знал, что это значит — лорд Помнящий вышел на балкон, под которым он занял свой наблюдательный пост. Мелькнула вдруг мысль, что можно было не прятаться, можно было выйти туда же, можно было напроситься в свиту к Камелиану, должно быть, это бы никого не удивило, и блеск глаз было бы проще скрыть, если бы вокруг горели фонари. Но мысль была запоздалая, а, значит, бесполезная.       Лионель почувствовал, как вспыхнула и тут же погасла первая из оставленных им по пути рун.       Смолкла толпа, заговорил Камелиан. Лионель поднял глаза к главному входу, беспокойно вглядываясь в темноту. Его эльфийское зрение, конечно, было большим подспорьем, но он не видел даже очертаний ступеней — фонари там еще не зажгли, — и не было никаких надежд узнать, кто именно выйдет из открывшихся дверей.       Камелиан приступил к обвинительной речи. Лионель почувствовал, как сгорела вторая руна.       Быстро, очень быстро, чтобы преодолеть такое расстояние так быстро, пришлось бы бежать. Подумалось, что надо было запереть двери на пути, вынудить искать обходы. «Решительно невозможно, ” — подумалось в ответ. «Отмечать рунами все обходы ушла бы вечность, ” — подумалось в ответ. Вечности у него никогда не было.       — Преступница, пред ликом твоего господина — объяснись или прими предписанную смерть!       Все-таки как грозно, как величественно мог звучать Камелиан, когда действительно хотел, как…       Третья руна.       Лионель подобрался. Глаза его метнулись к главному входу — темно, неподвижно. К Маноре в центре костра — зажмурилась, плачет тихо. К входу — неподвижно. К Маноре — плачет. К входу — распахнулись двери, две фигуры, свет из-за их спин.       К Маноре.       Лионель осторожно выбросил вперед руку, второй прикрывая глаза — пусть никто не видит их света. Кольнуло пальцы, и невидимая никому сила пронеслась над толпой, ударив стоящего у самого костра Инавира в сгиб локтя. Рука его дрогнула, разжалась — и полыхающий факел, крутнувшись, воткнулся в политые маслом ветки. Умолкла речь с балкона, толпа ахнула, Инавир отшатнулся, Лионель повел выброшенной вперед рукой, огонь вскинулся, и, точно обезумевший от преследования зверь, помчался по ветвям и поленьям, окружая Манору в центре, вставая стеной, набирая рев, набирая жар — и бросаясь на нее со всех сторон разом, исторгая прокатившийся над толпой истошный вопль боли.       Лионель опустил руку, чувствуя, как саднят отметины — дальше огонь справится сам, — и, отняв ладонь от лица, снова обернулся к бегущим от главного входа фигурам. Теперь на них падал редкий свет, теперь Лионель мог различить их. Теперь он видел, как останавливается, увидев взметнувшийся костер, Фициллис, как замедляет бег наконец догнавший ее Финерин, как она падает на колени и хватается за голову, как он беспомощно оглядывается вокруг, как опускается наземь подле сестры, успокаивая.       Пользуясь всеобщей суматохой, Лионель выскользнул из тени выступа, прижался к краю толпы и, спеша и все так же стараясь не привлекать к себе внимания, двинулся обратно. Нужно было увести Фициллис куда-нибудь, где тепло, спокойно и безопасно, раз уж Финерин не справился сам.