Та сторона

      Лионель прижимал не сопротивляющуюся Фициллис к себе, набросив ей на плечи собственный теплый камзол и слегка покачиваясь на краю кровати. Фициллис мелко дрожала, иногда тревожно вскидывала голову, когда снаружи комнаты, в коридоре, голоса раздавались особенно громко, и в такие моменты Лионель мог только рассеянно поглаживать ее по голове. Ни слов, ни мыслей, ни возражений, ни оправданий.       — Я подогрел вина, — тихо произнес Финерин, вручая Фициллис теплую деревянную кружку. — Не плачь, пожалуйста.       Лионель обернулся на скрип открывающейся двери, но это была всего лишь Дильмера. Она оглядела собравшихся, кивком отправила Финерина за горячей водой и принялась перебирать травы и зелья, кучей сваленные в кресло у стены — днем Лионель пытался освободить место на столе для книг.       — Твоей госпоже намного лучше, — тихо произнесла Дильмера, оглядываясь украдкой на Фициллис, которая продолжала безвольно прижиматься к Лионелю и в конце концов вынудила его забрать кружку из ее рук и отставить подальше, когда подогретое вино начало проливаться на пол. — Я сказала ей, что тебя отпустили, она была рада, Фициллис. Хотела с тобой увидеться. Ты ведь зайдешь к ней, правда?       — Манора, — прошептала Фициллис. — Она ничего не делала.       — Конечно, — подтвердил Лионель. — Конечно. Но все уже кончено. Ей нельзя помочь, поэтому давай-ка поможем тебе — смотри, у тебя на локте синяк…       Фициллис выглядела ужасно — не знай Лионель, что она провела несколько дней в темнице, а потом несмотря на все его старания чуть не вмешалась в казнь подруги, решил бы, что встретил сумасшедшую. Спутанные волосы, бледное лицо, покрасневшие глаза, исцарапанные и покрытые синяками руки — она, должно быть, в бессильной ярости пыталась стучать по решетке, — на это больно было смотреть.       — Неправильно, неправильно, неправильно, — забормотала Фициллис. — Манора не должна была. Это не был правый суд. Это…       Лионель крепче прижал ее к себе и уткнулся носом в макушку.       — Случилось то, что случилось, Фициллис. Ты не могла для нее ничего сделать.       — А ты мог? Ты мог помочь, Лионель?       «Я помог. Я всем нам помог — себе, тебе, леди Кинлайс и лорду Камелиану, всем».       — Я просто колдун при замке, — пробормотал он заготовленные слова — они неожиданно загорчили на языке. — Я не доверенный друг лорда Помнящего и я не могу приказывать капитану стражи, так что…       Вернулся Финерин с тазом горячей воды и, пока Дильмера колдовала с травами и зельями и готовила бинты, устроился у окна, прижавшись к стеклу и оставшись почти невидимым за задернутыми занавесками.       — Ты знаешь, — начал вдруг Лионель.       Фициллис продолжала молчать, зато Финерин заинтересованно выглянул из-за темной ткани.       — Я читаю одну книгу. Очень плохая, я уже читал ее раньше. Каждый раз, когда на странице появляется кто-то из героев, я вспоминаю, что произойдет с ними в конце. Со всеми ними — только для немногих все хорошо закончилось…       …в тот раз.       — Я вижу все их поступки по-новому, — Лионель правда любил книги. Любая беда меньше и беззубее, если закрыть ее переплетом. — Они радуются тому, что теперь меня ужасает, и скорбят по тому, что теперь меня радует. Раньше я с ними скорбел и радовался, а теперь я все знаю, я на сотню страниц вперед знаю, что к чему ведет, знаю, какие ступени ведут в Бездну, но вижу, как по ним все еще идут, и я… в панике.              — Книга уже написана, — возразила Фициллис хрипло.       — Конечно, — легко согласился Лионель. — Поэтому я ничего не могу для них сделать. Но если бы — если бы! — когда я читал ее впервые, кто-нибудь повычеркал бы слов, чтобы оставшиеся сложились другими фразами, если бы кто-нибудь вырвал последние главы, чтобы я никогда не узнал, что там — я бы так и ра…       — Этот кто-нибудь испортил бы рукопись, — отрезала Дильмера, выжимая тряпку и деловито забирая из ладоней Лионеля исцарапанные руки Фициллис, промывая ссадины, вынимая занозы, успокаивая содранную кожу.       Если бы путь Лионеля был рукописью, любой, кто вставил бы чистые пустые страницы вместо выдернутых, был бы героем в его глазах.       — Можно и мне прочесть эту книгу? — вдруг спросила Дильмера, на мгновение отвлекаясь от Фициллис и глядя Лионелю прямо в глаза. — Может быть, я найду ее интересной.       У Лионеля по телу пошли мурашки. Она поняла? Это приглашение на разговор?       — Никак не могу, — театрально заломил брови он. — Она меня так расстроила, что я от нее избавился.       — Вот как?       Никакого доверия в глазах.       — Бросил в озеро, — кивнул Лионель. — Там, знаете, глубоко.       Он помнил, как смыкалась над ним вода — что ж, в некотором смысле, прошлый виток действительно в его глазах ушел куда-то на дно.       Та ночь кончилась безрадостно, та ночь кончилась отдаленными звуками празднования — казнена такая преступница! — та ночь кончилась молчанием Фициллис у него на плече, та ночь кончилась медленным движением луны по небу и тихими напевами Финерина себе под нос. Тогда и встрепенулась задремавшая было в кресле Дильмера.       — Поди сюда, мальчик, — тихо скомандовала она Финерину, бросая беглый взгляд и на Лионеля. Тот заглянул Фициллис в лицо и отрицательно помотал головой, давая понять, что она не спит. — Послушай меня хорошенько: сейчас мы проводим домой твою сестру и тебя самого. Я не хочу даже знать, что на тебя нашло, но если я еще раз увижу или узнаю, что ты не ночуешь дома — превращу в метлу и запру в чулане.       — Да, госпожа, — опустил голову Финерин.       Они вышли из замка вчетвером, в полном молчании, только при свете колдовских огней Дильмеры. Она и Финерин шли чуть впереди — Лионель не смог подавить смутное чувство тревоги за ссутулившегося мальчика, — он и Фициллис замыкали. Она шла, глядя в землю, но никак не отпуская его локтя, а Лионель смотрел на ее время от времени освещаемое кружащимися светлячками лицо и вдруг болезненно не знал, что сказать.       «Идти с казни Маноры все еще лучше, чем идти за гробом леди Кинлайс».       «Теперь у тебя нет подруги, но зато останется брат».       «Ты переживешь ее смерть — ведь я даже твою пережил».

***

      Лионель уже знал, что принесет утро. Лионель ждал этого, ждал, когда несколько дней спустя Фициллис заглянет к нему на рассвете — и удивится, обнаружив, что он не спит. В прошлый виток он засиделся за книгами, в этот специально ждал ее появления. Он издалека услышал ее шаги — не зря часами прислушивался, — и повернул голову к двери за несколько мгновений до того, как она постучала.       — Не заперто, — отозвался он бодро. — Я знаю, кто. Входи.       Он уже знал, что Фициллис будет в своей походной одежде — но совершенно не был готов к тому, как будет выглядеть ее осунувшееся лицо на фоне яркого красного шарфа.       — Там потеплело, — начала она без приветствия. — Миледи изволит прогулку по озеру, и я подумала, возможно, ты…       — С радостью! — перебил ее Лионель, вскакивая на ноги и не глядя отбрасывая книгу, на которой так и не смог сосредоточиться. — Идем, я помогу тебе запрячь лошадей. Давай еще найдем Финерина, я уверен, он…       — Он дома.       Приятное удивление на лице Фициллис вдруг сменилось тревогой.       — Он странный в последнее время. Ни матушке, ни мне не говорит, но что-то у него случилось. Поговори с ним, пожалуйста. Он очень тебе доверяет.       Лионель досадливо поморщился. Конечно, еще Финерин — впрочем, не его вина, что мальчишка сначала совался под руку невовремя, а потом словно пропал; немудрено забыть.       — Я тебе обещаю, — снова добровольный камень на его шее. — Я обещаю, я поговорю с ним, когда мы с тобой и Кинлайс вернемся с озера. Сегодня же поговорю, слышишь?       Фициллис улыбалась ему. Сотню обещаний — и на самое дно ради ее улыбки.       Леди Кинлайс была намного живее, чем он помнил ее в прошлом витке. Однако вместо гордости — это он, он спас ее, он обнаружил отраву, он нашел предательницу! — Лионель почему-то чувствовал себя не на месте. Леди Кинлайс и Фициллис ехали чуть впереди, их разговор почти не умолкал — леди словно просыпалась после долгого тяжелого сна, диковинными казались ей зелень травы, тепло солнца, пение птиц, скрип древесных ветвей — и Фициллис, улыбаясь в ответ на ее восторги, рассказывала обрывочную бессмыслицу.       «Такие же птицы на крыше замка, из этих цветов хороши венки, а вы, миледи, всегда любили солнце».       «А у корней такого же дерева я бросил тебя умирать».       Лионель почувствовал, как пробежала по лицу судорога, и порадовался, что им обеим не до него.       Дорога перед ними была широкая, протоптанная, и ветви древесные смыкались осторожным куполом, нежно поддерживая небосвод, и блики солнечные плясали теплые, жизнерадостные — но Лионель смотрел на корни в земле и чувствовал смятую горсть бесполезных белых цветочков в совершенно пустых сейчас ладонях. Вымыть бы руки в кипятке до локтей.       Лионель знал, что сейчас увидит озеро. Вдруг заболело в груди, вдруг показалось, что, стоит ему увидеть воду, он увидит и себя, бегущего от пожара, и преследующих его солдат. Прежний он добежит до конца причала и исчезнет, а солдаты останутся. Обратятся к нему новому. Поднимут на его оружие, и правы будут, потому что нет нового и прежнего, потому что он один и тот же, и они преследуют его, где бы — хоть в собственном прошлом — он ни спрятался.       Но на озере никто его не ждал.       Лионель вызвался привязать лошадей, а теперь молча смотрел, как леди Кинлайс идет по выступающим над мелководьем камням, как Фициллис поддерживает ее протянутую для опоры руку. Они продолжали говорить, и он слышал восторженные возгласы миледи. Слышал, как она коротко вскрикнула, оступившись на скользком камне, но не упала — и чувствовал неподъемную тяжесть на плечах.       Он помнил, как леди сидела на валуне вдали от воды, а Фициллис приносила ей посмотреть прибрежные цветы. Он помнил, как леди было почти все равно, и как встрепенулась она, только когда он заставил цветочные стебли извиваться, а соцветия превратил в диковинные головы миниатюрных змеек — да и то больше от неожиданности. Он помнил, как Фициллис на память читала ей стихи, но леди тогда ответила только: «Потише. Я устала». Нынешний расклад был лучшим, нынешний расклад был правильным, нынешний расклад был, побери Бездна, прекраснейшим его творением, так почему так тяжело, почему сердце стучит не в такт, почему сложно дышать, почему в груди пусто, почему он чувствует метку на руке?       Они продолжали удаляться, и Лионель неуверенно последовал за ними. Сапоги увязали в песке и нетвердо вставали на камни, и казалось, точно весь мир вот-вот обрушится, точно почва уже уходит вниз, в небытие, точно он обернется — и Бездна захохочет ему в лицо грохотом костра, предсмертным криком, упреками Инавира.       — Лионель, смотри! — вдруг воскликнула леди Кинлайс. — Мажий плавунец!       Как же давно она последний раз называла его по имени.       — Быстрый такой, — Лионель словно со стороны услышал свой голос, словно со стороны увидел, как наклоняется к воде, выбрасывает вперед руку и хватает небольшое похожее на лягушку существо с тусклой переливчатой кожей. Поднимает, показывает своим спутницам. — Смотрите.       Короткая алая вспышка в глазах, прошедшие через ладонь чары — и существо, заходясь похожим на птичье щебетом, засверкало и исчезло. Послышался плеск о воду, а на ладони Лионеля остался бледно-розовый цветок кувшинки.       — Для вас, миледи, — обаятельно улыбнулся он, протягивая цветок, но не слыша ничего, что было сказано в ответ. Ни восторгов из-за растения, которому еще рано бы цвести, ни восхищения удаче — бывали случаи, когда взамен себя плавунцы отдавали разве что тину со дна, — ни вновь возобновившейся беседы. Лионель поспешно отвернулся и очень пожалел, что под рукой нет зеркала — очень уж хотелось убедиться, что заученная улыбка не превратилась в страдальческую гримасу.       Почему он смотрит на Фициллис и леди Кинлайс, а глазами ищет Манору?       Лионель пытался собраться. Вода перед ним была голубой, небо чистым, и не был алого, и не было дыма, и голос Фициллис не слышался предсмертными хрипами, но было пусто, страшно, странно, точно та действительность нашла лазейку, через которую он сбежал, протянула руку, схватила за горло. На всякий случай он стянул с шеи шарф и внимательнее всмотрелся в тропку, ведущую от причала вдоль озера и постепенно теряющуюся среди древесных стволов.       Его не преследуют. Фициллис здесь, с ним, он не оставил ее, в его руках нет белых цветов, в честь которых она так некстати названа.       «Это снова они, совсем как тогда, как там, на озере, помнишь, ты помнишь озеро»?       Лионель коснулся губ подушечками пальцев. В конце прошлого витка он действительно вспоминал этот день?       «Сейчас все пройдет, слышишь, Фициллис? Сейчас ты увидишь что-нибудь хорошее. Увидишь озеро; помнишь, как мы перевернули лодку, а леди Кинлайс рассмеялась впервые за этот год? Сейчас ты увидишь этот день, хорошо? Сейчас снова услышишь, как она смеется — хорошо ведь, когда не плачет, правда?»       Ему нужно было заставить леди Кинлайс смеяться.       — Смотрите!       Он помахал спутницам и указал на наполовину вросшее в берег бревно. Опустился подле него на колени, простер руки — знал, что нужно делать, хоть и не помнил, как научился, — сосредоточился, нервно кусая губы, и, когда леди Кинлайс и Фициллис приблизились, бревно уже превратилось в маленькую лодчонку, а торчащая рядом коряга в тонкий прочный шест, чтобы отталкиваться от дна.       — Восхитительно, — заулыбалась леди Кинлайс.       — Она нас выдержит? — засомневалась Фициллис.       — Да, — солгал Лионель.       Лодочка плыла, сильно погрузившись в воду, покачиваясь при каждом неосторожном движении. Фициллис, осторожно орудуя шестом, медленно вправляла ее к центру озерца, леди Кинлайс осторожно водила пальцами по поверхности воды, а Лионель не мог оторвать глаз от причала. Он прыгнул в это озеро, и из этого озера он выбрался… сколько времени прошло с тех пор, как он вернулся? Сколько времени прошло с тех пор, как он спасся из горящего безумия? Сколько времени прошло с тех пор, как он дал этим событиями — и себе — второй шанс? Сколько времени — не в днях и неделях, но в тревожных мыслях?       — Какая красота! — потрясенно выдохнула леди Кинлайс, когда лодка вышла к центру озера, открывая вид на причал, на лес, на усеянное маленькими облаками высокое небо, на живописный причал. — Лионель, это… Ты лучший! Нужно было позвать с нами Манору!       Лионель во все глаза уставился на Фициллис, стоящую за спиной устроившейся у бортика госпожи и пытающуюся нащупать шестом дно. Фициллис потупилась и отвела взгляд, показательно безразлично пожала плечами и отрицательно покачала головой.       Бездна, никто еще не рассказал леди Кинлайс.       Глаза Лионеля метнулись обратно к ней, и стоило им встретиться взглядами, Лионель забыл весь свой страх перед пожаром, страх перед солдатами, страх перед возвращением в огненную бездну, все это забыл, потому что леди Кинлайс вдруг посмотрела на него без тени доверчивой улыбки, без тени оставшегося дурмана, без тени той неуверенной беспомощности, в которой Лионель ее помнил в том витке и в этом. Она вдруг снова показалась самой собой, той леди Кинлайс, которая — как давно, как же давно! — приняла из отцовских рук венец и титул наследницы. Слепое правосудие с обнаженным мечом.       — Дай мне шест, Фициллис, — вдруг потребовал Лионель хрипло. — Из-за тебя мы неправильно плывем.       — Из-за меня? — неестественно скованно переспросила Фициллис. — Можно подумать, ты хоть что-то смыслишь!       Восклицание сухое, как крошащаяся земля, с которой Лионель собирал бесполезные белые цветочки.       — Я создал, значит, мне лучше знать!       Он понятия не имел.       — Хочешь рассказать своей госпоже что-нибудь, Фициллис?       Холодным голосом каменной статуи.       — Дай сюда!       Пара несчастных секунд: леди Кинлайс обернулась, Лионель вскочил на ноги, схватил шест, рванул на себя, Фициллис разжала руки, Лионель оступился на низком бортике лодчонки, та пришла в движение, Фициллис вскрикнула — и лодка опрокинулась, выбросив в воду всех своих пассажиров.       Над ним снова сомкнулась вода. Лионель знал, что леди Кинлайс в безопасности, Фициллис о ней позаботится, и это был один из немногих моментов его жизни, когда он действительно радовался, что спасать выбрали не его. Рад, что его оставили один на один с его смятением, с его паникой, с его бессилием — он сам сможет сделать пару гребков и подняться на поверхность, но выплыть из пучины сомнений ему было бы не по силам даже с чужой помощью.       Он боялся, что вынырнет в прошлом витке. Боялся, что его снова встретит зарево пожара и оседающее в легких безумие, но, стоило ему показаться над водой, как он услышал смех. Леди Кинлайс смеялась, опираясь на плечо поддерживающей ее Фициллис, и не осталось в ее лице ни намека не недавнюю суровость. Лионель помнил, что в прошлый виток она смеялась так же — заливисто, громко, почти счастливо, — но тогда это была последняя ее радость в преддверии скорой смерти. Сейчас же — еще один шаг на пути к исцелению.       Лионель зачерпнул полные ладони озерной воды и нарочно плеснул в лицо. Его спутницам не обязательно знать, что он плачет.       Когда выбрались на берег, Фициллис первым делом протянула ему открытую ладонь, и Лионель пожал ее без вопросов — он знал, что это значит. Ни один из них не держит зла за короткую перепалку в лодке и ни один не имел в виду ничего из сказанного. Он улыбался Фициллис, надеясь, что она ни о чем не спросит, надеясь, что он выглядит и ведет себя совсем обычно, надеясь, что она сама расскажет леди Кинлайс о Маноре, что сочтет нужным. Лионель бы ее взгляда не выдержал.

***

      Они снова нашли его.       Лионель возвращался к себе безлюдными коридорами, тепло распрощавшись с Фициллис и леди Кинлайс, когда это случилось — за очередным поворотом встретили его тени солдат, бесплотные, полупрозрачные, словно бы и ненастоящие. Лионель замер, и они обернулись к нему.       — Не она, — прошептал один из солдат. Лионель не увидел движения губ за призрачными забралами. — Ты снова казнил не ту.       Лионель шагнул назад. Они стояли, перегородив проход, плечом к плечу, четверо, но пока не пытались ни приблизиться, ни напасть.       — Уже уходишь?       Еще шаг.       — Может быть, поприветствуешь свой новый кошмар?       Один из солдат сорвал шлем, колдовская дымка под ним завертелась. Лионель замер — Манора, заплаканная, смотрела на него умоляюще, губы ее беззвучно шевелились, но он не мог прочитать, что она говорила. Призрак повел рукой — и броня обратилась в платье служанки, и призрачные языки пламени вскинулись и сомкнулись, безмолвно повторяя сцену казни. И половина ее лица стала вдруг текучей, вязкой, и вдруг оплавились кожа и мышцы, и потекли с обнажающегося черепа — а на живой половине все еще шевелились губы, и Лионель видел, как движется челюсть.       Ему было все равно, что предатель пытается сказать ему ее мертвым фальшивым образом.       — Я казнил Манору, — прошептал Лионель, закрывая рукой собственные глаза, совсем как перед тем, как натравить на нее пламя. — А нужно было — тебя?       — Если я и пойду в костер, то только за тобой, — откликнулся ему шепот. Лионель переводил взгляд от одного к другому, но не мог найти, через который из миражей говорит колдун. — Зная это — рискнешь?       — Кто ты? И знаешь ли ты, кто я?       Лионель расправил плечи, но для бравады слов не нашлось, а голос и вовсе прозвучал жалко. Призраки ответили ему молчанием и неподвижностью, и далекие алые блики, приближающиеся из-за спины Лионеля, ложились на стены сквозь них, истончая и без того неверные линии. Образы таяли мирно, один за другим, и Лионель, право слово, жалел, что никто из них, как в прошлый раз, не пытается вонзить ему в грудь призрачный меч. Он бы позволил. Пусть сожаление искусственное, пусть паника из-за их чар — все лучше, чем вина за смерть Маноры и тягостное осознание, что предатель все еще среди них.       Последний призрак задержался — стоял в переплетении теней, пока свет приближающегося фонаря не стал явным, пока не послышались за поворотом шаги, пока Дильмера не остановилась рядом с Лионелем. Лишь тогда мираж кивнул им обоим и лишь тогда пропал.       — Госпожа Дильмера, — начал было Лионель. — Наставница, я…       Пауза.       — Да, мой мальчик?       — Я хочу вам кое-что рассказать.