Та сторона

      — Ты хотел поговорить, Финерин?       Мальчик скрестил на груди руки и прислонился к дверному косяку.       — Ты за этим меня позвал? — недовольно буркнул он. — Что, теперь у тебя нашлось время, а, господин маг?       Лионель поднял брови.       — Положим, что так. Ты сам знаешь, что я очень-очень занят…       — Ага, — с готовностью согласился Финерин. — То-то работу свою через пень-колоду делаешь. Сколько ты уже там, внизу, у огня не показывался? Сам небось не помнишь уже?       О, Лионель помнил! Он более чем прекрасно помнил, сколько раз солгал Дильмере об укрощенном огне и обновленных рунах вокруг Глаза Бездны. Он, право слово, найдет время. Позже.       — Зато теперь у меня есть время тебя выслушать, — вздохнул Лионель. — Иди сюда. Чаю?       Финерин с неубедительным равнодушием покосился на стол. Ради такого случая Лионель сдвинул подальше книги, свитки и колбы, теперь в центре стола красовался небольшой ароматно пахнущий фарфоровый чайничек — как пить дать привезенный издалека и стоящий по меньшей мере кучу серебра! — и две подходящие ему кружки, простые, без росписи, но с изящно изогнутыми ручками. Рядом притулилась корзинка побольше с яблоками и совсем маленькая с какими-то незнакомыми сладостями — ох уж эти ученики придворных чародеек, всегда находят способы наложить руки на самое вкусное!       — А теперь, может, я уже не хочу разговаривать, — ответил Финерин, все еще не сводя глаз со сладостей. — Занимайся и дальше своими очень важными делами.       Лионель прижал к лицу ладонь, изо всех сил пытаясь скрыть улыбку, поползшую по губам при виде показательно хмурого Финерина, ссутулившись пересекающего комнату, садящегося в кресло напротив и по самое запястье запускающего руку в корзинку со сладостями со все тем же неприступным выражением на лице.       — Полагаю, это значит, что ты готов уделить мне немного времени?       Финерин коротко кивнул, потому что с набитым ртом говорить было сложно.       — Я не хотел тобой пренебрегать, — произнес Лионель тихо. — Действительно много всего случилось, и… ты хотел меня о чем-то спросить?       Финерин снова кивнул, отнимая от губ чашку.       — Да. Я, гм… Скажи мне вот что: когда госпожа Дильмера, ты знаешь… когда она осматривает детей, тех, которым двенадцать зим, чтобы понять, не колдун ли кто… это больно?       Лионель облегченно выдохнул. Была просто прорва куда более худших вещей, которые могли интересовать Финерина — можно сказать, легко отделался.       — Нет. Совсем нет. В том году одна девочка даже уверяла, что ей щекотно, но когда я был на ее месте, ничего не почувствовал. Одну штучку в руках по просьбе Дильмеры подержал, вторую, вокруг третьей прошелся по кругу, вот и все. Невелика забота.       — Эти штучки… они говорят ей, кто колдун?       — Нет, — Лионель тоже потянулся к сладостям. — Строго между нами: штучки — обманка. Просто красивые камни и старый идол. Но потом Дильмера попросит пожать ей руку, и в этот момент все почувствует. Это ее личный трюк, я им пока не владею.       — А она может не почувствовать?       Лионель напрягся, и Финерин неуютно заерзал под его взглядом. С чего бы мальчишке из прислуги уделять какому-то колдовскому ритуалу столько внимания? Иные на его памяти даже не считали испытание на колдовство достаточной причиной, чтобы убрать из рук осенние яблоки или хотя бы перестать жевать.       — Ты знаешь кого-нибудь, кому удалось пройти незамеченным?       Спокойно, почти ласково. Если Манора не была предательницей, значит все-таки однажды должна была ошибиться Дильмера.       — Нет, — потупился Финерин.       Но если бы это был просто окрестный ребенок-колдун, какой резон ему строить козни против леди Кинлайс? У него бы попросту не хватило силенок — да и знаний. Даже если незаметно обзавестись колдовскими книгами, какой от них прок, если не умеешь читать и горбатишься в поле от рассвета до заката?       — Что будет, если она найдет колдуна? Ему будет больно?       — Да, — вздохнул Лионель, подливая Финерину чая. — Видишь ли, у нее может быть только один ученик, который в будущем займет ее место при дворе лорда Помнящего, и это я. Все остальным по закону магия не положена.       Помолчал.       — С другой стороны, никто не выбирает, каким родиться, и винить за это глупо. Поэтому Дильмера просто заберет лишнее, немного сил, немного воспоминаний, они всегда связаны, и вот колдун больше не колдун. Это больно, но это не пытка. Не все помнишь, зато живой. Никто другой не смог бы обещать и этого.       — Не все… помнишь?       Финерин добела прикусил губу и отвел взгляд.       — Колдуны лишаются памяти о себе как о чародеях. Но это дети, для них не страшно, — замахал руками Лионель. — Тем более что они подчас и сами-то узнают о своем даре только от Дильмеры. Они зачастую теряют две, три минуты. Пустяк!       Снова молчание, но на сей раз тяжелое, неуютное. Финерин замер на месте, забыв про сладости и крепко вцепившись в собственные локти — очевидно собирался с духом. Лионель откинулся на спинку кресла, давая ему время на что бы то ни было. Прошел взглядом по сдвинутым на край стола и переставленным на подоконник и пустые полки записям, бутылькам, склянкам, мешочкам, пучкам свежих и сушеных трав. Бросилась в глаза банка из-под червей — надо, надо накопать новых, надо наконец появиться внизу, возле глаза Бездны. Руны обновлять, конечно, нет сил и желания — но ведь если огонь горит, можно этого и не делать? Что Дильмера, в самом деле, пристала?       Следующим на глаза попался изящный неплотно закупоренный графин с прозрачной жидкостью — и от одного только взгляда Лионель почувствовал, как тянет черные отметины на запястье. Нужно бы попробовать их свести, когда раствор настоится и перестанет быть таким ядовитым. Сейчас он их свел бы разве что вместе с кожей.       — А если кто-то заранее знает? — наконец решился Финерин. Слишком звонко, почти срываясь.       — То сам приходит, — пожал плечами Лионель как мог незаинтересованно. — Или его приводит семья — как только все открывается. Чем раньше, тем меньше воспоминаний будет потеряно.       Лионель молчал, задумчиво глядя, как мальчик, не зная, куда деть руки, вертит в пальцах кружку.       — Для кого ты меня расспрашиваешь, Финерин?       Финерин оттолкнул кружку, схватил и потянул было ко рту яблоко, но в последний момент положил его на стол. Съежился, рассеянно перевел взгляд за темное окно.       — Для себя.       Подтянул колени к груди и поставил на них подбородок, зажмурился. Лионель подался вперед. На несколько мгновений снова установилась напряженная тишина, а Финерин сидел, словно ожидая приговора.       — Как давно? — почти покровительственным тоном прошептал Лионель, подвигая к нему корзинку со сладостями.       — С твоего возвращения.       Лионель бессознательно стиснул подлокотник кресла до побеления пальцев.       — Почему молчал?       — Хотел быть как ты.       — Почему пришел?       — Оно меня не слушается.       Лионель потер лицо ладонью, стараясь не смотреть на приоткрывшего глаза Финерина — разговаривать с ним сегодня само по себе было испытанием, а уж теперь, зная, что получил на руки самую настоящую карту с судьбой мальчишки, разыгрывай не хочу…       — Не слушается, потому что ты сам себя не слушаешься, — неожиданно сдавленно пробормотал он. — Ты в разладе, потому что ты напуган, а в довершение всего бегаешь от сестры и матери, от себя и даже от меня, так что стало только хуже. Проще всего колдовать — да и много что еще, — если это для кого-то, кто тебе дорог.       — Кто-то, кто мне дорог? Кто?       — Да хоть ты сам. Лучший, к слову, человек, которому ты можешь себя посвятить. Если совсем не ценишь себя — у тебя есть сестра и мать, сделай что-нибудь для них. Например, вернись домой и больше не удирай и не прячься, тоже своего рода чудо.       Финерин вдруг заулыбался, выпрямился, облокотился на стол, перегнулся через край, протянувшись почти до середины, вынуждая Лионеля поймать его восторженный взгляд.       — Когда ты в конюшнях зачаровал мне метлу… Это то, как работает магия?       — Это то, как работают люди, — покачал головой Лионель. — Я оттачивал колдовство годами. Но да, я тебя ценю.       Мальчик снова сник, подался назад и снова сгорбился в кресле.       — И это еще одна вещь, которую я забуду, когда госпожа Дильмера возьмется лишать меня колдовства, да?       Рухнула уже выстроившаяся в голове Лионеля красочная картинка — вот много лет спустя сидят в трактире за непринужденным разговором он, придворный чародей, и Финерин, его талантливый…       — Я с ней поговорю.       Лионель услышал свои слова со стороны, но ничему в них не удивился. Если бы он мог забрать их назад, он бы не стал.       — В честь чего такая щедрость?       «Сегодня должен был быть день твоей смерти.»       Лионель помнил, как рыдала у него на плече Фициллис, и как он сам закрывал лицо — никогда не любил плакать на публике.       — У меня был… друг, — тихо ответил Лионель. — Не колдун, но хотел им быть — и для него я научился зачаровывать фигурки. Ему нравился многорукий языческий идол, и как-то он вырезал из дерева такой же, один в один, а вместе с ним отряд игрушечных солдат. Он нитками привязал по одному к каждой руке идола, и получилось, что они, вроде как, оказались на привязи, когда я их оживил. Мы долго смотрели, как они суетятся, путаются и сталкиваются — очень забавно, — а потом он… потом…       Пустота и легкий звон в голове.       — Ты не помнишь?       — Это было… очень давно.       Очень, очень давно — в прошлом витке, задолго до момента, из которого бежал, и задолго до того, в который вернулся. Главное, что в конце все было как должно — зачарованные игрушки послушно рассыпались в труху.       Финерин залпом допил оставшийся в чашке чай и выхватил из корзинки яблоко.       — Зачем ты рассказываешь мне про него?       — Очевидно, теперь мне снова будет с кем играть в солдатиков, — показательно беспечно пожал плечами Лионель, вставая. — Я научу тебя, как их зачаровывать, и — оп! — у нас будет две армии! Подожди меня здесь, хорошо? Я пойду к Дильмере прямо сейчас. Можешь пока осмотреться. Не трогай мои записи, а сладости можешь доесть.       Коридоры были пусты — должно быть, он потерял счет времени и вечер был уже намного глубже, чем ему казалось. Лионель надеялся, что Дильмера еще не спит.       После недавнего разговора о призраках, которых она сама имела несчастье краем глаза увидеть, Лионель выложил ей все — почти все. Сам не знал, почему в своем рассказе заменил бегство из прошлого на размытые фразы о предчувствии всего, что в прошлый виток на самом деле случилось, но других деталей не утаивал: рассказал о уже дважды являвшихся ему призраках, о том, что за ними, несомненно, стоит отравитель леди Кинлайс, о том, что нехитрые улики против Маноры пришлось приукрасить, чтобы они показались весомыми лорду Камелиану, о том, что лорд Камелиан был слишком им рад, потому что показательная казнь кого угодно спасала его в глазах отца, о том, что теперь, когда Фициллис выпустили из темниц, а Манора погибла в им же зажженном пламени, Лионель и сам почувствовал, как рассыпается уверенность в ее виновности. О том, что Инавир был слишком прав и свобода Фициллис была ему важнее поиска виновного, о том, что по руке его идут отметины — Дильмера с первого взгляда сказала, что это не болезнь, — о том, как растерян и раскаивается.       Дильмера тогда обняла его за плечи, прошептала, что он поступил верно, все ей рассказав, что он больше не один, что она ему поможет, чем сумеет — и отправила постоять на коленях на горохе. Лионель только зубами скрипнул. Наказание было детское, болезненное и унизительное, но он знал, чем по закону этих земель карается лжесвидетельствование. А там бы, поди, все началось бы сначала, и снова бы Фициллис заподозрили, и сидели бы они в соседних камерах — и слушал бы он от нее…       Лионель надеялся, что Дильмера не спит, когда поставил ногу на первую ступень лестницы в ее башню. Она согласилась бы разрешить ему оставить Финерина колдуном, верно? Это же их простой и знакомый Финерин, да и после всего, что он сегодня рассказал ей, это, конечно, мелочи. Подумаешь, еще один мальчишка-колдун. Как будто он сам далеко ушел.       Чтоб отвлечься от нытья в коленях, Лионель поднял голову к украшающим стены башни тускло посверкивающим рунам. Они тянулись к двери в башню, по стенам, через круглую комнату и еще одну лестницу, и там смыкались на потолке обиталища Дильмеры, поверх карты звездного неба. Лионель догадывался смутно, зачем они — но все еще не мог разобрать их, почти законченные, символ по символу, чтобы быть уверенным. Да и не нужно было — Дильмера же обещала все ему объяснить. А Дильмера держит обещания.       На седьмой ступени что-то случилось — досадное нытье в коленях вдруг пропало, погасло, померкло, вместо него в груди поднялась волна паники, как в тот же день раньше, на озере. Лионель привалился к стене, хватая ртом воздух, рванул воротник камзола так, что отскочили пуговицы — нечем дышать, сердце колотится, в глазах темнеет. Зрение сузилось до мелочей — он видел хвостик руны на стене, трещину на ступени, скол на потолке, заломы на собственных сапогах, — и по этим мелочам запрыгало.       Заболело за ребрами, кругом пошла голова, тело почудилось ватным. А сердце, сволочь, колотилось, стучало, как проклятое, точно стараясь вырваться — Лионель пытался дышать, даже ребра болели, но воздуха то ли не хватало, то ли было слишком много; Лионель ощущал, что его трясет, что ноги подкашиваются, что паника подкатывает к горлу, жжется, кипит.       «Я умру», — пронеслось вдруг в голове. — «Нет, нет, не я — он умрет».       Сегодня был день смерти Финерина.       Мальчик был сейчас в его, Лионеля, комнате, куда ни за что не рискнет сунуться отравитель леди Кинлайс, этот неизвестный смутьян. Но Лионель не видел его в эту секунду — так чем было доказать себе, что паренек жив? Как было доказать себе, что оба они живы? Сейчас закроет глаза — и никого нет.              Сегодня был день смерти Финерина.              Лионель прижал к лицу дрожащую руку, закрыв рот и нос, пытаясь перекрыть себе дыхание — тогда оно, может, восстановится мерным, спокойным, не этими поверхностными свистящими вдохами. Зажмурился, чтобы не видеть скачущих перед глазами трещин и завитков, и тут же почувствовал, как паника и беспомощность смыкается над ним окончательно, как озерная вода, как пламя костра.       Сегодня был день смерти Финерина.       Мелькнула мысль совершенно бестолковая — все-таки навязать мальчишку Инавиру в оруженосцы и ученики; при ком же безопаснее, чем при капитане стражи? — и тут же вспомнилось его недовольное лицо. Он, дурак, так Инавира не любит. Отроки порой странные.       Лионель с трудом заставил себя открыть глаза и оторваться от стены. Он уже едва помнил, зачем пришел, глаза застилала рассеянная дымка паники, сердце все еще колотилось, горло саднило при дыхании, но ноги сами повели его обратно, к собственным комнатам. Надо было убедиться, что Финерин еще там, надо было убедиться, что Финерин еще живой.       Он вернется к Дильмере вместе с Финерином, он оставит мальчика за дверью — нет, посадит рядом, если надо, закроет ему глаза и уши. Нужно было каждую секунду знать, что Финерин жив, потому что сегодня был день его смерти.       Лионель смутно различил ручку двери в своих подрагивающих пальцах. Все так же — фрагментами, акцентными кусочками — увидел он откинутый угол ковра, под которым днем сам же собирался чертить новую защитную руну, ярко горящие свечи, пустую корзинку из-под сладостей, надкушенное яблоко на столе, мальчишечью руку, крепко ухватившуюся за ручку изящного графина, сам графин, уже поднесенный к губам, едкую прозрачную смесь, плеснувшую о граненые стенки.       «Стой!» — хотел крикнуть ему Лионель, но горло сдавило, сжало ребра, а легкие вдруг оказались пусты.       Лионель смог только взмахнуть рукой, не видя, куда, не зная, зачем — остановить ли? Точно в огне запылали черные отметины, свело судорогой кисть — и вслед за движением руки по комнате прокатилась волна пламени. Со звоном раскололся и посыпался на пол осколками графин, зашипел, прожигая дыру в ковре, яд, огонь охватил свитки и стопки листов с заметками; лопнул, обуглившись, изящный чайничек, языки пламени вцепились в дверцу платяного шкафа. Лионель пошатнулся, чувствуя, как отказываются держать его колени, и без сил сполз на пол где стоял, в дверном проеме, отрешенно глядя на осколки графина на полу, а в висках билось единственное: «Фициллис была права, Фициллис была права, Фициллис была права, права все это время»       Фициллис считала, что у каждого есть судьба — и чем, если не доказательством ее слов было то, что Финерин только что чуть не расстался с жизнью. В тот же день, что и в прошлый раз, стоило Лионелю только отвернуться. У Финерина была судьба, и она чуть не забрала его.       Лионель перевел взгляд на мальчика, испуганно дрожащего на полу в центре комнаты, на стыке обожженного с нетронутым.       «Я был прав, я был прав, я был прав, ” — заметалась по черепу другая мысль. Какая бы судьба ни была у Финерина, в конечном итоге она отступила, потому что случайности сложились иначе, потому что Лионель запаниковал, потому что Лионель решил вернуться. Финерина спасла случайность.       — Я или Фициллис? — пробормотал Лионель себе под нос. — Кто-то ошибается.       Огонь унимался сам собою, алые сполохи окрашивались в черный и послушно гасли, оставляя после себя копоть и сажу на обожженной половине комнаты. Больше всего пострадал стол — столешница обуглилась, а две ножки, встретившие горячую волну первыми, казалось, вот-вот рассыпятся. Вяло тлел ковер, но вскоре и он погас, огонь так и не добрался до Финерина — только тогда Лионель понял, что мальчику повезло упасть на одну из спрятанных оберегающих рун. Ковер над ней остался нетронутым.       Нужно начертить большую. Во всю комнату. Нет, во все комнаты. Нет, во весь замок и окрестности, чтобы им всем бесову Бездну. Лионель всегда боялся огня, а после бегства из прошлого витка даже знал, почему.       Лицо Финерина наконец перестало расплываться, и Лионель увидел, что мальчик плачет, а на щеке его сочатся кровью несколько оставленных осколками порезов и следы от попавших на кожу ядовитых брызг.       — Ты горишь, — всхлипнул мальчик, и Лионель неопределенно повел рукой в сторону. Он чувствовал запах дыма и горящих волос, но только сейчас понял, что это его собственный левый рукав тлеет до самого плеча, и уже занимаются огнем разметавшиеся пряди.       Понял — и вдруг совершенно ничего к этому не испытал.       — Эта комната, — прошептал, оглядываясь, Финерин. — Что ты наделал? Теперь менять ковры, и стол, и кресла, и дверцу шкафа, и окно, и занавески, и одежду твою… Все твои записи, травы. Все испорчено.       Лионель вскользь провел пальцами по корешку закрепленного у пояса трактата о червях.       Лионель старательно слушал, что говорит ему мальчик, только слова его едва разбирал за повторяющимися снова воспоминаниями — плач Фициллис над детским телом, снова и снова, одно и то же, вновь и вновь. И звон, ужасный звон в ушах. Лионель зажмурился — даже плотно сомкнутые веки не избавили от пляшущих перед глазами черных точек, — прислонился виском к холодному дверному косяку и произнес:       — Никогда больше не смей… пить воду оттуда, куда ты сам ее не наливал.       Не те слова, что Лионель собирался сказать. Приоткрытым глазом он видел, с каким ужасом Финерин косился на разбитый графин и разлившуюся из него смесь, как неверяще прикасался к собственным наверняка нечеловечески жгущим ожогам на щеке — повезло, что всего пара брызг. И чем дольше Лионель смотрел на это, тем отчетливее понимал, что не помнит, как именно Финерин умер в прошлом витке — кто или что было виной и можно ли было это предотвратить.       Была ли у мальчишки судьба, занесшая над его детской головой меч слепого правосудия, или дело было в глупых случайностях и чьих-то неверных решениях?       Лионель снова закрыл глаза и поморщился — с неприятным покалыванием черная отметина протянулась вверх по руке и причудливой спиралью обвилась вокруг локтя. От запястья прочертило тонкой криво изгибающейся меткой к ладони. Еще немного — и покажется из-под длинных рукавов.