Та сторона

      — Там в гостевой комнате труп.       Там в гостевой комнате труп? Там в гостевой комнате труп…       — Лионель, я отсюда вижу, что ты не спишь.       Финерин стоял на пороге — растрепанный, взволнованный, но живой. Свежий шрам от стекла и окружающие его маленькие ожоги в форме брызг на щеке были об этом наглядным напоминанием. Лионель закрыл лицо ладонями. Он решительно не собирался подниматься с кровати без острой необходимости еще хотя бы несколько часов, желательно, до утра, но желаемое на то и желаемое, чтобы получать его как можно реже.       — Пожалуйста, Лионель. По-моему это важно.       Только эти слова и дали Лионелю сил сесть и кое-как поправить одежду и волосы — так и лег, не раздеваясь… вчера?       Лионель быстро посчитал — к стыду своему, все-таки на пальцах — что с посиделок в трактире с Инавиром прошло, вроде как, два дня. День, утром которого он вернулся в комнаты, Лионель от души проспал, как и половину ночи, а почти весь следующий день попросту провалялся, покорно страдая от головной боли и апатии, но так и не притрагиваясь к каким бы то ни было настойкам или отварам. Вот еще, вставать, готовить или, еще хуже, просить… А вечером этого же дня явился Финерин — и теперь планы бездельничать еще ночь пришлось уничтожить в сердце безвозвратно.       — Что она, трупов что ли никогда не видела? — ворчал он, следуя за Финерином. — Видела, еще и побольше меня, куда как побольше. Она же у нас придворная врачевательница, свет очей Помнящего, а у них, целителей, такое чаще, чем у других. Хотя наоборот бы должно быть, но что с них…       Финерин время от времени кивал головой или пожимал плечами в ответ на его реплики.       — Я тебе вкратце скажу, хорошо? — когда Лионель, наконец, немного истощил запас слов, подал голос Финерин. — Ты ж занят был и все прочее…       Занят был — пытался болью физической вытеснить боль душевную. Она ж, сволочь, все возвращается, раз за разом, сколько бы времени ни отсчитывал Лионель со дня бегства.       — И пары часов еще не прошло, как все случилось. Я все тут кручусь, послы же приехали, интересно же, так что сам слышал, когда шум подняли и Дильмеру звать стали. Вроде, не убийство, а вроде как и оно, Инавир ничего сказать не может, хотя я к нему и так, и этак лез.       Лионель хмыкнул. Насколько же должно было быть Финерину интересно, чтобы он полез с расспросами к Инавиру, про которого не так давно слышать отказывался?       — Знаю только, что мертвеца нашел его друг-посол… или кто они там все друг другу? Зашел, значит, сплетней поделиться, а этот раз — и тело остывающее.       — Так себе у него значит сплетни. А может сам и подстроил все.       Финерин замотал головой.       — С ним, с нашедшим, уже говорили. И Инавир, и Дильмера, и она как пить дать колдовала: говорит, посол не врет. Но его все-таки этого, усыпили ненадолго. Дильмера говорит, что лучше бы вам успеть разобраться до того, как…       Лионель понял, что нужная дверь всего в нескольких шагах, хотя и не знал точно, куда должны были поселить гостей. Кто бы ни приезжал, их обычно селили поодаль друг от друга — лорд Помнящий, а до него и леди Помнящая, не терпели чужаков в ином виде. Как бы то ни было, предчувствие, а, может, и опыт бойни прошлого витка позволили учуять след недавно прошедшей здесь смерти, Лионель перебил Финерина на полуслове, бросил что-то вроде: «беги, поиграй» — и вошел в пригласительно приоткрытую комнату.       — Я не хочу быть предвзятой, поэтому взгляни. Что ты об этом думаешь?       Лионель едва кивнул Дильмере, словно бы они расстались всего несколько минут назад, и обвел комнату долгим, но безразличным взглядом. Не самое лучшее, но вполне сносное убранство, даром, что чуть безвкусное, это можно простить — шторы поменять и ковры, да покрывало с кровати, и вид будет уже гораздо лучше. Сундук у стены, конечно, тоже из ряда вон, но…       — Тело, Лионель, — подсказала, проследив за его взглядом, Дильмера.       На том самом достаточно безвкусном покрывале лежал мертвец — будто бы только что преклонил голову всего на минутку. Мужчина был неопределенного возраста и в дорогих одеждах, истощенный до того, что те на нем казались мешковатыми — возможно, голодал несколько дней, хотя с чего бы, если не только не пленник, так еще и важная птица? Лионель как раз задумчиво оглядывал истончившуюся шею, когда вдруг взгляд его упал на покрывало рядом — то, что его расфокусированные глаза приняли за еще один неудачный узор на ткани, оказалось густой белой пеной, вытекшей из приоткрытого рта покойника.       — Это… бешенство?       Дильмера с сомнением закивала.       — Я тоже так подумала, и если б он два дня назад не явился на наш порог совершенно здоровым, я решила бы, что мы правы. Но болезнь не течет так стремительно.       Лионель преодолел отвращение и приблизился на пару шагов.       — У него укус на шее.       — И все равно заразе потребовалось бы больше, чем два дня. Даже проявись бешенство в день его приезда и развивайся со всей возможной быстротой, сейчас мы имели бы дело лишь с водобоязнью, судорогами глотки да галлюцинациями. Я видела его на обеде несколько часов назад и он на моих глазах выпил не один бокал.       Лионель потер лицо ладонями.       — Думаете, отравили?       — Думала, — все так же скептически отозвалась Дильмера. — Это объяснило бы пену изо рта и скорпостижную кончину, но только не истощение. Этот человек выглядит так, будто какое-то время ничего не пил и не ел, что опять же возвращает нас к бешенству… и опять идет вразрез с тем, что я видела.       Лионель присел в одно из кресел. У него все еще противно побаливала голова и больше всего на свете ему хотелось, чтобы сегодня здесь обошлись без него.       — А давайте вскроем да посмотрим, — безразлично предложил он. — Ему уже все равно, а нам головы не ломать. Я уверен, будет достаточно желудка.       — Мне очень не нравится то, что я вижу, — понизила голос Дильмера. — Не наблюдай я этого человека последние несколько дней лично, даже не сомневалась бы, что бешенство.       — И? Кто-то что, пытается так все и выставить?       Дильмера бросила многозначительный взгляд на него, потом на дверь. Лионель нервно прикусил губу.       — Я знаю, о чем вы думаете, — он понизил голос. — После того, что я рассказал, о другом думать, наверно, сложно, но предатель, этот человек, отравлявший леди Кинлайс, он… если он в замке, то он все про всех знает, и про вас тоже, и он должен понимать, что вас таким трюком не одурачить.       — Ты тоже все про меня знаешь, Лионель, — отозвалась Дильмера. — Но тем не менее ты тоже считаешь, что твои трюки с избеганием обязанностей по защите глаза Бездны способны обдурить меня.       Лионель развел руками. Он бы, может, и поспорил, и повыворачивался, только не сейчас — сейчас хотелось лечь или хоть голову на чье плечо пристроить.       — И, знаешь, иногда у тебя даже почти получается. Но ты кое в чем прав, мы можем вскрыть тело — и пока больше ничего. У нас нет ни свидетелей, ни улик, а если отбросить то, что ты мне рассказал, то и объявить это убийством будет достаточно дерзко, чтобы взволновать и Помнящего, и Забывших. Все-таки он гарантировал безопасность их послам.       — Нам выгоднее будет найти у него болезнь, — закивал Лионель. — Что-нибудь врожденное и неизлечимое. Надо перенести тело в башню. Я пойду, поищу Инавира, пусть выделит нам ненадолго пару стражников…       И, выходя в коридор, чуть не ударил дверью притаившегося за ней Финерина. Закатил глаза, поджал губы, драматично покачал головой.       — Ты не говорил с ней? — прошептал мальчик. — Про то, что я…       Лионель снова покачал головой:       — Не до тебя.       — Но… подожди! — крикнул ему вслед Финерин, потоптался на месте, бросился следом, пытаясь подстроиться под шаг. — Как же не до меня? Как не до меня? Госпожа Дильмера же… Она вот-вот прикажет собрать окрестных детей, и меня вместе с ними, а меня-то даже и может раньше, меня-то ниоткуда свозить не надо, я-то здесь. Как не до меня, Лионель? Она ж с меня начнет! Что будет, если она все поймет, я… я не хочу ничего забывать.       Лионель остановился и рассеянным жестом взлохматил мальчишке светлые кудри.       — Я помню про тебя, — успокаивающе пробормотал он. — Но сейчас действительно все не вовремя. А на ближайшие дни можешь спать спокойно — она не будет отвлекаться на детей, среди которых в иные годы и колдунов-то не было, от явно политической смерти под самым носом лорда Помнящего.       — Помнишь ты про меня, как же, — надулся Финерин. — Ты уже обещал поговорить с ней — а следующим утром я видел, как Инавир ведет тебя из трактира в таком состоянии, что если бы это видела Фициллис…       — Давай ничего не будем ей говорить, — вяло запротестовал Лионель.       — А вот и скажу, — Финерин упрямо притопнул ногой. — Либо ты говоришь с Дильмерой, либо я говорю с Фициллис.       Скрестил на груди руки и задрал подбородок.       — Молодец, — искренне, хоть и устало похвалил Лионель. — Со мной иногда так и надо. И не только со мной, но начать можешь с меня.       И оставил обезоруженного такой прямотой Финерина смотреть ему вслед.       Инавир сам вызвался помочь, никого из своих людей отправлять не стал. Только виновато головой покачал, но заставил Лионеля самого взяться за носилки с другого конца: мол, сам понимаешь, все, чтобы как можно меньше людей знало. Лионель не стал скрывать раздраженного фырканья:       — Тоже мне, интриган великий выискался.       Дильмера взглянула на него с укором, но Лионеля это совсем не приструнило, наоборот. И она показалась сразу лютой тираншей, и Инавир тем еще подлизой — ишь чего, еще и руку умудрился подать на лестнице! И как только при этом носилки с телом удержал? Впрочем, свою руку Дильмера тут же отдернула, неожиданно зацепив ладонью острый край стальной пластины на укрепленной стражничьей перчатке. Лионель счел хоть какую-то справедливость восторжествовавшей.       Тело расположили на низкой койке, не снимая с носилок. Лионель место это не любил — маленький закуток, отгороженный от остальной комнаты двумя деревянными ширмами, да спрятанная за ними низкая кровать, предназначенная, как теперь, для покойников. На памяти Лионеля случаев, когда она действительно пригодилась, было по пальцам перечесть, и даже тогда всем занималась Дильмера. Его приводила посмотреть, как бы он ни выкручивался — повторяла раз за разом, что однажды ему придется занять ее место, и чем больше он тогда будет уметь, тем лучше. А на такой сомнительный опыт когда еще доведется глянуть? Чай, не каждый день — да и мало у каких лекарей кроме Дильмеры есть разрешение на вскрытия, а тех, кто без разрешений, и не найдешь.       Даром, что лекарем Лионель становиться никогда и не должен был, лишь когда-нибудь занять ее место придворного чародея, Дильмера все равно была непреклонна. Мол, смотри, пока показывают.       Инавир потоптался рядом, поглядел, как Дильмера раскрывает свертки с хирургическими инструментами, главным образом разного размера ножами, щипцами и тонкими иглами, и, торопливо сославшись на бездарей-стражников, которые без его надзора непременно натворят разного, тут же их покинул, даже не попрощавшись. Еще и дверь за собой прикрыв покрепче, чтобы точно никто в башню не вошел незамеченным.       — Боится он, что ли? — протянул Лионель, глядя ему вслед и подвигая к койке с мертвецом ведро воды и бросая на ближайший подоконник груду порезанной на лоскуты ткани.       — Многих пугает видеть, как устроены им подобные. Себя-то поперву совсем не помнишь? — добродушно отозвалась Дильмера. — Не помнишь, как потом боялся и ночами ко мне бегал, просился хоть на полу спать, лишь бы одному в комнате не оставался?       — Я был ребенком, — поморщился Лионель. — И к тому же очень боязливым. Какой с меня спрос тогда был?       Какой спрос был с него теперь, если воспоминание это было тусклым и неверным? Хорошо хоть сейчас вид мертвеца не вызывал у него ни страха, ни отторжения — тело и тело, чего не видел-то?

***

      — Плохо дело, — заключила Дильмера, вырывая Лионеля из оцепенения. Все равно что вязкий бессюжетный сон с открытыми глазами. — Это не отравление. И, больше: наш пациент был бы вполне здоров, если бы жив.       Лионель соскользнул с подоконника и протянул Дильмере смоченную водой тряпку. Она, вытирая испачканные кровью руки, отступила, открывая взгляду вскрытую брюшную полость, окровавленные инструменты и несколько таких же окровавленных тряпок. Лионель замер, размышляя.       Это должно было быть убийство. Обычное придворное убийство, обычный заговор, обычная попытка кого-нибудь подставить, даром что неизвестный высоковато замахнулся, — Лионелю нужно было, чтобы это оказалось просто результатом интриг или чьей-то застарелой вражды. Интриги и застарелая вражда его не касаются. Интриги и застарелая вражда всегда были и будут, и они даже Лионеля вполне устраивали. Лионелю всего лишь нужно было, чтобы за этим не стоял отравитель леди Кинлайс.       — Это только желудок и печень. Что насчет сердца? Легких? Может быть, они повреждены?       — Может быть, — откликнулась Дильмера, снимая с себя плотный грязный фартук. — Но я увидела достаточно. Я уже говорила: мы не можем быть уверены в отравлении, потому что ни один яд не доводит человека до истощения за несколько часов.       Лионель вернул взгляд к худой шее лорда-посла и остаткам белой пены на его губах.       — Больше скажу: уже подходят к концу чары, которые я наложила на другого посла, и скоро он проснется, а значит время у нас почти кончилось. Будет лучше, если лорду Помнящему все сообщу я, придумаем, что делать. Можешь вскрыть грудину и посмотреть сердце, если хочешь, но не думаю, что что-нибудь найдешь. Во всяком случае изволь завершить все до того, как они вздумают хоронить или вывозить тело — покойник должен быть зашит и одет.       — Ах, как бессердечно! — протянул Лионель по старой привычке. — Вся самая тяжелая, самая неблагодарная работа снова достается такому хрупкому и нежному мне! Никакого сострадания в вас нет, госпожа наставница.       Дильмера тихо рассмеялась, он улыбнулся в ответ. Вспомнил, как в отроческие годы частенько давил на жалость, и подчас Дильмера действительно шла у него на поводу, разрешала отлынивать или сама исправляла потом огрехи, если он все-таки исполнял поручение спустя рукава. Со временем это перестало работать само собой. Теперь Лионель, раньше прятавшийся за спиной наставницы и нерешительно цеплявшийся за край шали, перерос ее на голову, пусть и остался во многом таким же балбесом, а ее, напротив, годы не пощадили. Ссутулились спина и плечи, казались теперь слишком большими шали — еще немного и ей действительно придется гонять Лионеля по каждой мелочи.       — Не переломишься, — хмыкнула она в ответ. — Но, ах, ужас какой: ты только что раскрыл мой хитрый план.       — План? — переспросил Лионель, берясь за скальпель почище и примериваясь сдобрить ли его какими-нибудь чарами.       — План, план, — усмехнулась Дильмера от двери. — Взять ученика, чтобы спихивать ему всю самую нелюбимую мою работу, пусть мучается. А ты взял да раскрыл, никакого в тебе сочувствия!       Лионель опустил голову, не зная, что именно пытается скрыть — снова поползшую по губам глупейшую улыбку или навернувшиеся на глаза слезы. Он действительно любил свою наставницу и не променял бы ее ни на кого другого — и мысленно поблагодарил и случайности и, на всякий случай, судьбу за то, что в этом витке, кажется, никто не пытался отнять ее у него.       — Наставница? Дильмера? — окликнул он, когда дверь уже почти за ней закрылась.       — Чего тебе?       — Глупость, такая глупость, — заверил ее Лионель, оборачиваясь. — Обнимите меня, а? Я б сам, но руки…       И продемонстрировал две испачканные кровью ладони.       — Как угодно, мальчик мой, как угодно. Иди сюда.