Та сторона

      Лионель чувствовал колодку на руке — неведомая сила задрала правое запястье высоко над головой; чуть выше, и было бы не на шутку больно. Лионель чувствовал, что его потряхивает — то ли холод колодки, то ли доходящая до колена озерная вода.       — Давай, давай сюда!       Голос словно из-за стекла — приглушенный, но, кажется, очень знакомый.       — Ну же, неси!       Мальчик бежал мимо него вверх по холму — не похож на дворовых, чистый, опрятный, даже волосы в косу собраны. Лионель тоже когда-то носил косу, такую же длинную и светлую.       — Бегу!       Еще один мальчишка — но зрение подвело, и на миг обратившееся к Лионелю лицо так и осталось мутным пятном. Мальчишка спешил вслед за первым — на холм. Дом на холме — хотя, конечно, не дом, а так себе, бедная хибарка с пристройкой и сеновалом совсем рядом — освещался сзади таким ярким солнцем, что глаза слезились.       А в руках у второго мальчишки был факел. А первый уже лез на крышу, оступаясь на соломенной кровле пристройки.       — Давай, давай же! — подбадривал первый мальчик, распрямившись во весь рост. — Неси его сюда! Я всем покажу, всем покажу!       Лионеля охватила холодная дрожь.       Второй мальчик, весь запыхавшийся, с земли протянул первому факел — тому пришлось нагнуться, чтобы принять его из чужих рук. Мальчик выпрямился, воздел руку с горящим факелом, рассмеялся победно; а свет лился из-за его спины болезненно алый вместо благородно золотого, и лучи запутались в светлых прядях, обрамили лицо, и Лионель вдруг это лицо рассмотрел и понял, что лицо это его собственное, его глаза щурятся, его рот приоткрыт в смехе.       И, должно быть, его рука разжимается.       Факел упал на соломенную крышу, второй мальчик бросился наутек. И алое обернулось багровым, и багровое обернулось черным, и взметнулось, и вскинулось. Лионель чувствовал, как сгорает заживо мальчик с его чертами лица и все твердил себе, что такого быть не может, что у него лишь одно тело, и оно сейчас парализовано страхом, сковано колодкой на запястье и стоит по колено в воде.       Онемевшая рука безвольно упала вниз. Теплая ладонь наставницы похлопала по щекам. На колени опустилась плетеная корзинка.       — Набегался, бестолочь?       И нежно так, что даже не страшно было открыть глаза.       — Я принесла тебе персиков.       И солнце ослепляющее. Лионель выпрямился, оттолкнувшись от древесного ствола под лопатками, и воззрился сначала на персики, а потом на руку Дильмеры, все еще поддерживающую бок корзинки. Тонкие изящные пальцы, нежная гладкая кожа, много колдовских колец. На свои руки глянул — почти детские. Хорошо, значит. Значит, до страшного дня бойни и бегства через коридор Скорби еще очень, очень далеко.       — Попробуй хоть один. В наших краях такого не вырастить.       Лионель поднял глаза к ее лицу — знакомому, молодому, такому, какое было у Дильмеры много лет назад. И задрал голову, ведь если падают на них солнечные лучи, должно быть и солнце?       А над головой оказалась бесконечная высота балдахина, пыльного, мутного. Можно вышивку рассмотреть, если постараться, но тут же глаза болят и тошнота к горлу подкатывает.       — …Нет, так же.       Балдахин кружится.       — А что Дильмера?       Лионель зажмурился — эти ужасные, эти раздражающие голоса где-то рядом, они странно кололи ладони. Лионель двинул рукой, такой тяжелой, такой ватной, поднял ее, безвольную, к лицу, и ничего, кроме пересекающей ладонь черноты не увидел. Зажмурился.       Глаза открыл снова — а перед ним его же собственная рука, сжимающая лист дорогой бумаги, с печатью, с красивыми буквами и ровными строками. С его же разомкнувшихся губ его же голосом полились слова, одно за одним, те же, что он перед собою видел. Обвинительный приговор. Лионель похолодел, но голос его звучал твердо, гневно — словно бы он говорил не сам, ибо сам он едва бы промямлил и пару слов.       С трудом Лионель поднял глаза поверх проклятой бумаги — ее он, как назло, держал точно перед собою, точно герольд какой. Глаза поднял — и встретился со взглядом Маноры. Та уже стояла в костре, пламя уже вилось вокруг ее ног, еще мгновение — и охватит всю, и запахнет жженой человеческой плотью, и она закричит так, что у Лионеля колени ослабнут и ком в горле поднимется. Момент словно замер, и, пока его голос продолжал читать, Лионель огляделся. Много, много костров в бесконечной ночной черноте открылось его взгляду, так же замерших в одном мгновении. И Манора. Манора в каждом из них.       А его голос все читал, и Лионель зажмурился раз, другой, надеясь, что откроет глаза уже не здесь, уже не сейчас — и на чертвертый раз оправдалась надежда. Он распахнул глаза, и пламя взвилось вокруг него в сотне костров разом, а дочитавший приговор Камелиан глянул на него поверх листа совершенно равнодушно. Огонь кинулся. Запахло жженой плотью.       Лионель слышал, что кричит.       — Что-нибудь, что-нибудь! Он ведь…       — Не мешайся!       — Это не поможет!       Он не узнавал голосов.       — Отойдите! Дайте я.       Дильмера. И снова почудилось ее молодое улыбающееся лицо, и солнечные лучи на нем, и руки в кольцах, и корзинка с персиками, но теперь все это горело, как горел и сам Лионель. И продолжилась бесконечная пытка в бесконечном огне сотен костров, и кружился над головой ручной ворон лорда Камелиана, и огонь становился черным, и вместо дыма летела в лицо Лионелю пола черной шали его наставницы.       — Все кончено? Все кончено?       И кто-то набросил шаль ему на лицо.       — Не для тебя.       И Лионеля вздернули на ноги, за шиворот, беспощадно, и тут же толкнули на пол — понимался с деревянного, упал на каменный. С трудом разглядел свои руки — солдатские, грубые, в тяжелых рукавицах. А потом ему в грудь толкнули книгу, перо, чернильницу, и перо обломилось в пальцах, и чернила полились на колени кровью алой, резвой, точно из раны, кровью чужой. И Лионель распахнул книгу, и посыпались из нее слова червями, и вцепились в камень, и превратился он тут же в сырую могильную землю.       Лионель задрал голову, изо всех сил вглядываясь через вязкий воздух наверх со дна глубокой могилы. На самом краю стояла над ним Фициллис, опершись на лопату, и тоже в небо смотрела, и он решил не отвлекать ее, ведь такой чудный нынче занимался рассвет. Но лопату она все же занесла, и упали с нее на дно могилы комья земли, корни, черви, и Лионель внезапно тоже оказался землей, корнем и червем. И выпала из его рук книга, выпала, потому что рук у него больше не было, потому что нечем оказалось ее держать, и страницы, перелистываясь, зашуршали, и стали лишь бумагами на столе Инавира, и на каждой Инавир поставил печать лорда Помнящего, и все их сгреб в охапку, и все их вышвырнул из узкого окна. А под окном оказалась толпа, одни Финерины, и каждый сверкал шрамами на щеке, и каждый ловил бумаги, и каждый радовался. А на всех листках обнаружилась чернота Коридора Скорби, и нарисованный лорд Камелиан прошел перед нарисованной дверью и распахнул ее такому же нарисованному Лионелю. А за дверью лишь пустота небытия, и холодно, и сквозит, и Лионель так хотел бы солнца. Единственное, что сверкнуло в пустоте — нити, которыми привязана к его руке марионетка. Лионель усмехнулся, пошевелил пальцами, куколка задергалась, а потом сверкнуло сбоку снова, и Лионель нашел нити на своих запястьях, локтях, коленях, шее, поясе, и Лионель бы предпочел колодки, но никто не спросил его, и Лионель задрал голову. Кому нужны нити, если не дергать за них?       Лионеля бросило вперед, точно куклу, и теперь он полз по берегу алого озера по выжженой черной земле под удушливым серым небом, и Фициллис перед ним лежала навзничь, неподвижная, бездыханная. А у него в кулаке зажаты были цветочки: маленькие, жухлые, бесполезные. Если на что и годились, так это заткнуть собственное кровоточащее сердце, да только вот беда — грудная клетка оказалась абсолютно целой, и руку с цветами за нее просунуть было, увы, никак.       Кто-то потянул за нити, и Лионель наконец смог подняться, запрокинуть голову, но все бесполезно. Кто бы им ни управлял, лица его Лионель так и не видел. Споткнулся обо что-то раз, другой, голова мотнулась вниз, и Лионель хотел бы кричать, но, увы, никто не додумался привязать к его легким нитку — в них было поразительно пусто и даже выдохнуть нечем. Его окружали тела, лежащие неподвижно на озерном берегу — кто еще в крови, кто уже одет и прибран к похоронам, — но Лионель мог только идти, глядя на каждый, обходя каждый, каждый раз умирая, но каждый раз не имея возможности даже упасть рядом. Фициллис, Камелиан, Кинлайс, Финерин, Дильмера, и здесь же валяется корзинка с персиками, и персики, кажется, совсем свежие.       И Лионель все же нашел силы рвануться к Дильмере, вот она, рядом, неподвижная, в погребальном облачении, но вдруг ее можно еще спасти, вдруг! Лопнула нить на запястье, на другом, на локтях, на шее, на поясе, Лионель споткнулся, и понял, что падает, и увидел, что снова стоит на краю глубокой братской могилы, и в ней кости, черви, земля, все перемешано. Рука, перехватившая его под ребрами, точно была рукою Инавира, Инавир оттолкнул его от края — даром, что сам был, кажется, наполовину мертв, — Лионель рухнул навзничь, только земля была ненадежная и удар не встретила, и Лионель провалился дальше, и дальше, и дальше, пока затылок и лопатки со звоном не ударились в стену темного закутка. А там снова был мальчишка, которому так хотелось помочь, тот самый человек из чулана, и казалось, что Лионель уже видел его раньше, конечно, в видении, но и не только, и у человека этого тайной была общая сплетня. И Лионель, как тогда, всемогущий и беспомощный, предлагал ему глупейшую из своих мыслей, гениальнейшую свою идею, и теплые ладони сулили холодное рукопожатие, и паника в горле почему-то на губах превращалась в смех. И Лионель так хотел помочь, что убил бы на месте, его, себя, не важно, кого.       Лионелю очень нужно было позвать его по имени. Лионелю очень нужно было имя это никогда не вспоминать.       Видение смешалось в череду совсем уж бессмысленных образов, чехардой прыгающую вереницу лиц и ощущений, а потом дрогнуло и рассыпалось — и вместо недостижимого черного пятна глаза различили вдруг теплый свет одинокой свечи и неопрятную шевелюру Инавира. Тот сидел возле кровати у самого изголовья, пристально разглядывая Лионеля и крепко сжимая в руке нож и обрубок дерева, смутно напоминающий игрушечную лошадку.       — Финерину, да?       Собственный голос как порванная струна — хрип, не речь. Воздух слишком вязкий, одеяло слишком тяжелое, свет слишком настоящий, ощущения слишком собственные, до тошноты.       — Я подменяю Фициллис, — отозвался Инавир приглушенно. — Она тут с тобой все время сидела. А коль не она, то Финерин. Я отправил их спать, с тех пор часа не прошло. Они устали. Все-таки десятый день, как ты…       — Десятый? — прохрипел Лионель, приподнимаясь на локте — ужасная боль в спине, страшная слабость и призрачное видение озерного берега были ему наградой. — Я… я мог…       — Ты мог умереть, — Инавир отложил поделку и нож и сцепил перед собой руки, уставился на переплетенные пальцы. — Но тебе повезло. Дильмера… Тебе бы, знаешь… Пусть Фициллис тебе расскажет. У меня не… у меня много дел.       «У меня не…»?       — Лежи, хорошо? Я сейчас ее позову.       Лионель хотел бы лечь еще глубже, если бы мог, но подушка под затылком и лопатками казалась каменной, сбитая простынь иглами впивалась под колено, собственные спутанные волосы ощущались липкими. Он с большим трудом провел пятерней от лба к макушке, рассеянно отмечая, что так и есть — наверно, был сильный жар. Еще бы! Едва ли хоть один из своих кошмаров он мог бы увидеть иным способом. Лионель поднял к лицу руку и вдруг усомнился, что бред на самом деле кончился — его левую ладонь пересекала теперь изгибающаяся черная отметина, тянущаяся с запястья к пальцам, и… Лионель проследил тонкую время от времени ветвящуюся черную линию с ладони до запястья, где еще заметна была точка-начало, с запястья до локтя; обнаружил, что рубахи на нем нет, зато на груди остались фрагменты начерченных углем рун — насколько сложными чарами лечила его Дильмера? Принялся кончиками пальцев смахивать остатки угля с кожи, растирая его в грязные серые пятна, и не сразу понял, почему часть из них не смахивается и растирается. Похолодел. Черная нить, все так же извиваясь и ветвясь, точно растительный побег, теперь от локтя поднималась к плечу, переползала на грудь и, скорее всего, на спину, и явно намечала себе путь к шее и лицу.       Лионель шумно выдохнул и сжал виски, пытаясь подстегнуть к размышлению отчаянно сопротивляющийся разум. Он же читал о них, читал в тех же книгах, в которых удалось и отрывками прочесть про Коридор Скорби, читал как раз незадолго до того, как позвать на разговор Финерина, на тот самый разговор, который чуть жизни ему не стоил.       — Метки раскаянья, — пробормотал Лионель. Ничего определенного, но во всяком случае он знал, что с ним. Два слова лучше, чем никаких, хоть что-то лучше полной неизвестности.       Шаги из коридора он услышал, только когда они приблизились к самой двери; быстрый стук каблуков на легких сапожках, почти бег, отдавал паникой, но дверь открылась осторожно и медленно.       — Госпожа наставница? — подал голос Лионель. — Как все так вышло? И тот человек, я не помню…       — Это я, — виновато перебили его от двери. — Это я, Фициллис. Не Дильмера.       Лионель узнал ее только когда она подошла к кровати. Взъерошенная, в мятом платье, криво надетом явно в спешке и судя по всему прямо поверх ночной сорочки. Значит, Инавир был достаточно бестактным, чтобы и в самом деле разбудить ее.       — Ты насчет лорда-посла? — продолжила Фициллис. — Все хорошо, не волнуйся, Инавир нам все рассказал, мы теперь все знаем, что бешенство это было. У тебя, наверно, тоже, но ты ведь в порядке? Ты теперь будешь в порядке?       Лионель дал бы руку на отсечение, желательно ту, что с метками, что с ним произошедшее было чем угодно, но не бешенством. Но наука потребовала бы проверки.       — Дай воды.       Фициллис засуетилась и, когда Лионель неуклюже приподнялся на локте, вручила ему кружку. Лионель знал, что прав, еще до того, как сделал первый глоток — ни водобоязни, ни судорог, которые бы должны были быть, если бы все же бешенство. Оно, как известно, путь в одну сторону, и Лионель понимал, что едва ли даже у Дильмеры были средства к излечению, но еще Лионель понимал, что если Дильмера сумела его вылечить, значит, знала, от чего лечит.       — Мне надо с ней поговорить. С Дильмерой.       Фициллис приняла из его рук кружку, поставила на комод и, взявшись за висящее на поясе полотенце, принялась старательно оттирать стоящий рядом стол.       — Ты бы поспал, — произнесла она. — Время позднее, да и тебе бы отдыхать.       Лионель сполз затылком обратно на жесткую подушку.       — Она ведь все равно придет проверить меня утром, правда? Она всегда приходила раньше, когда я болел.       — Нет, Лионель, не придет, — Фициллис заткнула полотенце обратно за пояс и, полуобернушись, принялась переплетать косу. — Много что произошло, и…       — Послы все никак не угомонятся? — поднял бровь Лионель.       — Они уехали, — успокоила его Фициллис, руки ее дернулись от косы обратно к полотенцу. — Сразу же, как лорд Помнящий согласился на их требования, чтобы замять произошедшее. Я слышала от лорда Камелиана, что теперь в честь этого будут какие-то празднества, но все потом. Сейчас отдыхай, хорошо? Я завтра днем зайду.       — Почему не утром?       — Отдыхай, — повторила Фициллис, берясь за ручку двери. — Я очень рада, что ты жив, правда. Утром я должна кое-где быть, но днем обязательно загляну.       — Тогда пришли Финерина.       На сколько он просрочил свое обещание?       — Финерин мне там тоже нужен, — ответила Фициллис, расправляя ногой загнувшийся от прихрамывающей походки Инавира уголок ковра, все еще кое-где обгоревшего; никто вперед Лионеля не пожелал озаботиться заменой мебели. — Хочешь, вместе с ним днем приду?       — Хоть лорду Камелиану намекни тогда, что я жив и поболтал бы. Дильмера мне еще как пить дать неделю не позволит свободно разгуливать, а в одиночестве я с ума сойду.       — Лорд Камелиан тоже там будет, — Фициллис быстрым беспокойным движением сцепила перед собой руки.       Лионель снова приподнялся над подушками и удивленно поднял брови.       — Куда это вы все? А Инавир?       — Куда мы все, туда тебе не надо, а Инавир будет с леди Кинлайс, — вздохнула Фициллис.       — Ах, то есть не позвали и ее? От кого еще отказались?       Фициллис закрыла лицо руками.       — Не смей только на меня обижаться, — предупредила она твердо. — Но ты сейчас упрям, как последний баран. Мне не нравится, когда ты меня допрашиваешь, и не нравится выворачиваться, но и прямо тебе сказать ничего тоже нельзя, кто знает, что с тобой будет. Поэтому лорд Камелиан пускай сам как знает с тобой разговаривает, и когда знает тоже, может быть, теперь и ему плевать, что Дильмера велела дать тебе пару дней покоя. Так что, будь так добр, ляг и выздоравливай. Не смей загубить все, что Дильмера для тебя сделала. Она, к слову, говорила, что оставила для тебя на столе настойки. Мол, сам разберешься, что с ними делать, не дитя.       Рвано вдохнула, шумно выдохнула, плечи дрогнули.       — Прости меня. Но все-таки отдыхай и, главное, не беспокойся ни о чем и ни за что, идет? Время от времени, может, кто из служанок заглянет тебя проверить, я новых, которых вместо Маноры взяли, так по именам и не знаю. Доброй тебе ночи, Лионель.       И вышла, так и не взглянув на него на прощанье. Лионель слушал, как удаляются ее шаги, совсем как тогда, на второй день после возвращения, когда догонять бросился — и в этот раз мог только зажмуриться. Пожалуй, его слишком редко просили просто спать, чтобы он мог упустить такую возможность, тем более что предшествовавшие десять дней кошмарного бреда не могли идти в счет необходимого целебного отдыха.       В этот раз сон был почти пустым и прохладно-черным, на грани с дремой, через которую то и дело проникали чужие голоса, на проверку оказавшиеся собственными мыслями. Дильмера велела дать ему отдохнуть, но теперь кому-то может быть плевать на это? Она не принесла ему настойки, но просила Фициллис сказать, что оставила их для него? Фициллис следующим утром должна была идти куда-то вместе с братом и лордом Камелианом? Пожалуй, единственное размытое видение сна было порождено именно этой мыслью: Фициллис и Камелиан пляшут вокруг костра, пока Финерин-луна прыгает в него с неба и обратно.       Он очнулся от дремы на рассвете — одна из служанок, как и предупреждала Фициллис, со скрипом распахнула дверь, потом окно, а потом принялась с назойливым шорохом сметать золу с ковра. Проще было бы отрезать половину и не тратить силы.       — Там руны. Оставь в покое, — потребовал Лионель хрипло и служанка сразу перестала скрестись.       — О! — воскликнула она в ответ, и Лионель уже приготовился услышать робкое: «Вы проснулись, господин маг?» — но вместо этого раздалось: — Разбудила? Можете, ваше магичество, Фициллис не говорить? Она велела, чтоб я тихо, только я ожидала, что вы до полудня дрыхнуть будете, хоть что я сделай, ваше магичество.       — Нет такого титула, — отозвался Лионель и скосил на нее глаза. Служанка оказалась худой румяной девицей помладше Фициллис и совершенно обычными для этих мест грубоватыми чертами лица. Сам собой отметил, что местная, значит, проходила в свое время через руки Дильмеры, значит, не магесса, значит, не отравительница леди Кинлайс.       — Титула нет, а вы есть, — пожала плечами она. — Я тут вместо того чтобы пыль поднимать могу еды притащить с кухни, и тогда Фициллис ни о чем не узнает, идет?       Лионель вдруг понял, что страшно голоден. Вчерашним вечером он словно бы не ощущал собственное тело вовсе, а теперь оно проснулось вместе с ними и возмутилось такому обращению.       — Идет, — бросил он. Служанка смылась, едва это услышав, небось, тоже хорошо понимала, что мести здесь можно весь день, да без толку.       Лионель спустил ноги с кровати и, с некоторым трудом заставляя мышцы подчиняться, пересек комнату до прислоненного поверхностью к стене высокого зеркала.       — Что, настолько в меня не верили? — проворчал он, разворачивая его обратно. — Их же только при покойниках закрывают.       В зеркале удалось, наконец, разглядеть метки раскаяния. Они в самом деле, ветвясь, поднимались по руке, переходили на грудь и спину, тянулись к шее и другому плечу, одна веточка примерилась спуститься на бедро. Лионель пошарил на столе, отыскал свой трактат о червях, открыл его на последних страницах, добавил туда несколько заметок. Получилось слишком бессвязно, чтобы принести пользу в будущем, и хоть сколь-нибудь внести ясность Лионель смог только облачившись в привычный камзол и ополоснув лицо водой из графина — на миг даже показалось, будто и привиделись ему кошмары.       Служанка вернулась быстро. Принесла кусок хлеба и миску горячего супа — не весть что, конечно, а Фициллис обычно…       — Во, ваше магичество, держите, — перебила она его мысли. — Вы тогда Фициллис — ни слова. Я не хочу искать другую работу.       — Ни слова, — подтвердил Лионель. — Как тебя звать?       — Малорта, ваше магичество.       Судьба — или случайности — словно издевались, подбрасывая новую служанку взамен погибшей и словно заранее убедившись, что имя живой достаточно похоже на имя мертвой.       — Прекрати меня так называть, — Лионель разломил хлеб. — Я ученик госпожи придворной магессы. Это не так звучит, как ты произносишь.       — Все еще ученик? Она ж умерла, значит, не ученик уже.       У Лионеля хлеб выпал из рук.       — Как это — умерла?       Малорта пожала плечами.       — Обычно. Так случается иногда, не знаете, что ли? С кошками случается, с собаками, с коровами и овцами, с лошадьми, с людьми тоже бывает, если даже с вашим народом вдруг нет, — прекратила загибать пальцы и внимательно осмотрела острые уши Лионеля. — Но мне наказали еще две комнаты вымести, так что — удаляюсь! Бывайте, ваше магичество.       И вприпрыжку, будто и не случилось ничего, покинула комнату. Лионель беспомощно оперся на стол и пустым взглядом уставился на оставленные для него бутылочки с целебными настоями, выставленные в ровный ряд, друг за другом.