Та сторона

      Фициллис пришла, как и обещала, вскоре после полудня, и Лионель встретил ее во всеоружии. Когда она вместе с Финерином появилась на пороге его комнаты, Лионель поднялся с кресла и, скрестив на груди руки, поприветствовал ее глубоким официальным кивком. И спина болезненно прямая, и плечи ноющие — все стоило того, чтобы она на миг неловко стушевалась, оглядывая изменившуюся комнату: обугленную половину ковра Лионель окончательно сжег, Малорта безропотно смела сажу, а потом помогла ему выставить в центр комнаты высокое зеркало. Так и стояло оно теперь, накрытое черным покрывалом, одной широкой ножкой на остатках ковра, другой — на выглядывающей из-под него защитной руне.       — Приведи Инавира, Финерин, — распорядился Лионель словно не своим, взятым взаймы у холода голосом. Финерин переглянулся с Фициллис и тут же выскочил в коридор. — А ты заходи.       Фициллис прищурилась, глянула настороженно на него, потом на закрытое зеркало, но все же прошла осторожно вдоль защитных рун и устроилась в другом кресле возле стола.       — Лионель?       Он отрицательно покачал головой и тоже сел — отвыкшие держать его ноги начинали снова болеть.       — Почему ты не в трауре? — нарушил молчание он. — Ты ведь только с ее похорон, разве нет?       Фициллис еще раз нашла глазами зеркало, поджала губы и отвернулась.       — Я не собиралась тебе об этом рассказывать, — признала она. — Дильмера говорила, что тебе…       — Ты собиралась ходить передо мной и улыбаться, и обещать зайти завтра, и прибегать по первому зову, даже если в ночи разбудят, и делать вид, что все хорошо? Такой план был?       — Да, такой, — пожала плечами Фициллис. — Не бойся, долго бы мне так делать все равно никто не позволил, — помолчала. — Зачем тебе Инавир? Зачем тебе зеркало?       — Пусть будут, — отозвался Лионель, откидываясь на спинку кресла, когда перед глазами вдруг помутилось. Это, конечно, пройдет, это, конечно, только потому, что сердце заходится как безумное в ритме несдержанном, непредсказумом, как будто вырваться хочет из связавших его артерий и вен, как будто решило отныне быть не в груди, а в горле, или, еще лучше, в голове, чтобы стучать прямо в уши, чтобы давлением крови до черной мути заливало глаза.       — Ты не пил настойки, — укорила его Фициллис и забренчала склянками, перебирая. — Точно, эта. Эта, она говорила, первая. Вот, держи.       И Лионель выхватил бутылек из ее рук за самое дно, чтобы не коснуться ее держащих за горлышко пальцев. Не знал, почему, но знал, что нельзя. Он знал, что настойка никак не поможет от нервной дурноты, но все равно послушно пил, не чувствуя вкуса, только чтобы Фициллис перестала на него так смотреть, смотреть как на больное неразумное дитя, которое сверх того еще и имеет некоторые шансы тронуться рассудком в любую секунду; как на опасного безумца, которого бы на всякий случай связать, но которого все-таки слишком для этого жаль.       Инавир вошел, когда Лионель, покрутив в руках пустой бутылек и вдоволь намолчавшись с Фициллис в выжидающей тишине, наконец отставил бутылочку к остальным. Отметил, что не было больше в них порядка ровного ряда, что Фициллис их неисправимо передвинула, пусть даже и на кончик ногтя, и даже если он выровняет их обратно, это все равно будет уже не то.       — Лионель? — прогудел Инавир, пересекая комнату и неловко спотыкаясь о край ковра над руной, да так там и остановился. — Что с тобой случилось?       — Почему? Почему она умерла?       Лионель сам от себя не ожидал такого спокойного, почти будничного тона, такого долгого холодного взгляда глаза в глаза, так естественно сомкнутых перед собою в изящном жесте вдруг переставших дрожать рук. Инавир глянул на Фициллис.       — Знаешь, бешенство… — начал Инавир.       — Были чары, — вместе с ним выпалила Фициллис.       Оба замерли, снова глядя друг на друга.       — Я знаю, это я виноват, — затянул Инавир, уткнув взгляд себе под ноги.       — Это был ее выбор, — перебила Фициллис.       Лионель закрыл лицо руками.       — Ни в чем ты не виноват, сам знаешь, — укорила Инавира Фициллис. Лионель не видел ее лица, но легко мог представить. — Она выбрала такой конец.       — Она его выбрала, потому что это ничего для нее не меняло.       — Инавир?       Лионель отнял от лица руки и уставился на него в упор. Инавир вдзохнул, провел пятерней по затылку, влохмачивая и без того спутанные черные волосы, торчащие во все стороны, точно у медведя после драки, еще и на месте нерешительно потоптался на какой-то особый косолапый манер. Лионель вспомнил вдруг, что он недавно падал с лошади, и прищелкнул языком: вот сейчас со своей хромотой истопчет всю руну, а ему потом на коленях ползать и линии восстанавливать. Лионель почти собирался его одернуть и позвать ближе, когда Инавир все же заговорил:       — Вы с ней оба точно в тот день и заболели. После того, как посла… — бросил быстрый взгляд на Фициллис. — Смотрели. Сначала ты на руки мне упал прямо на лестнице — помнишь?       Лионель отрицательно покачал головой.       — Тогда только унесли тело, и мы с тобой как раз шли искать госпожу Дильмеру. Ты хотел знать, до чего она договорилась с лордом Помнящим. Я спускался впереди, так что успел поймать тебя, когда ты падал — помнишь?       Лионель снова покачал головой.       — Дильмера тебя осмотрела, — вмешалась Фициллис. — Но скоро нехорошо стало и ей. Она сказала, что вы могли заразиться от мертвеца, и велела нам или кому бы то ни было еще ни в коем случае не делать кровопускания ни ей, ни тебе, что бы с вами ни происходило. Она сказала, что с одной стороны это подвергнет опасности нас, а с другой ни ей, ни тебе так не помочь, и никаким другим способом скорее всего тоже.       Лионель зажмурился.       — Это я виноват, — снова прогудел Инавир. — Она рассказала, как заражаются. Она сказала, что кровь больного должна попасть в кровь здорового. Я… помнишь, когда мы несли тело? Она поранилась о мою перчатку.       — Не глупи, — строго перебила Фициллис. — Может быть, и не так; у Лионеля, например, на руках царапин не было.       Лионель уставился на собственные руки, на протянувшуюся к ладони метку раскаяния. Могла ли кровь умершего в тот вечер попасть чуть выше, на запястье, где метки были уже тогда? Считаются ли такие отметины открытой раной?       — Что было дальше? — спросил он, не в силах оторвать взгляд от черной линии метки.       — Дальше она пыталась тебя лечить, — продолжила Фициллис. — Говорила, что это очевидно не лечится, но так просто дать тебе умереть не могла. Но ты умирал, и она тоже, и единственной причиной, почему она еще не лежала в горячке рядом с тобой, я думаю, были чары, она не говорила. Она мало говорила в последние дни.       — А потом все стало совсем плохо и была магия, — добавил Инавир.       — Магия? — сощурился Лионель. — Какая магия?       — Я несведущ. Магия… против бешенства.       У Лионеля мурашки по хребту прошли. Это не было бешенством, не было, не было, не было!       — В тот вечер тебе стало совсем плохо, — продолжила тихо Фициллис. — Меня… нас это очень напугало. Дильмера тогда отвела меня в сторону, показала эти настойки, заставила выучить, когда их тебе и от чего, если вдруг сам не вспомнишь, когда проснешься. И велела отвернуть к стене зеркало. А потом принялась руны чертить углем прямо на твоем теле. Я еще отворачивая зеркало поняла, к чему все идет, но так страшно было, да и что я могла сделать, чтобы…       — И? — одернул ее Лионель, стискивая подлокотники кресла.       — Она дочитала заклинание. Сказала, что теперь тебе будет лучше. И уснула. Просто легла — и все.       Лионель снова зажмурился и прижал ладони к глазам.       — Это моя вина, — снова затянул Инавир.       — Это был ее выбор, — снова повторила Фициллис. — Да, небогатый, но выбор. Я не знаю, могла ли она таким образом спасти себя, но теперь это не важно. Она очень тебя любила, Лионель.       Лионель лихорадочно соображал; он давно заметил, какими туманными получаются описания чар, если слушать их от людей, не прочитавших за жизнь ни одной колдовской книги. Он видел в их словах причину и результат, но колдовство всегда находилось среди наук, в которых и причина, и результат вторичны по сравнению с методами. Ему только что рассказали, что сделала Дильмера, но это, к несчастью, ни на шаг не приблизило его к пониманию, в чем же было дело: она пыталась его вылечить, хотя знала, что это потребует все ее силы? Чары были целительскими? Возможно ли было для нее выжить; что помешало: старость, болезнь, что-то еще? Она сознательно забрала на себя его болезнь? Она специально отдала ему свою жизнь? Существуют ли такие чары?       — Откуда у нее заклинание? Откуда у нее такое заклинание? Такое не валяется на дороге, такое… оно же наверняка запрещено; что Помнящий?       — Кроме нас да Финерина никто толком не знает, — Инавир привалился к стене и скрестил на груди руки. — Это ведь все-таки было бешенство, так? Вот я и сказал всем, и ему тоже, что бешенство. Что тебе повезло, а ей нет. Годы, что там.       И Лионель швырнул в него пустой склянкой. Та со звоном разбилась о стену у самого плеча Инавира, Лионель потянулся было за следующей, но Фициллис крепко перехватила его локоть.       — Мы не знаем, — на удивление мягко сказала она, хотя ее пальцы сжались еще крепче. — Не сердись. Если кто-то может определить, что это было, то это ты, потому что теперь на многие мили окрест никто кроме тебя в колдовстве не смыслит ни руны. Но потом, хорошо? Пока обещай мне, что…       — Хорошо, — отмахнулся Лионель, снова взваливая на себя груз обещания. Он и так знал, чего она попросит: чтобы настойки пил, чтобы не падал духом, чтобы спал ночами, да мало ли.       — А теперь я пойду. Я не хочу надолго оставлять леди Кинлайс с новыми служанками, они грубые и совсем ее не понимают.       Обернулась на пороге:       — И, да: никто прямо не говорит и, вероятно, не скажет, но ты ведь понимаешь, что теперь будет? Замку нужен придворный маг, так что будь готов, когда лорд Помнящий решит позвать тебя.       И ушла. А Лионель мог только смотреть на закрывшуюся дверь и думать, что Фициллис, в отличие от него, несказанно повезло — или, как бы она сама сказала, ей судьбою была выбрана более легкая дорога. Леди Кинлайс, ее дорогая подруга, в лучшие годы столь же близкая ей, как ему самому Дильмера, пусть и была в смертельной опасности, пусть после и не стала вновь собою прежней и, наверно, никогда не станет, но выжила и, несомненно, с каждым днем будет чувствовать себя чуть лучше, чем раньше, и уж точно лучше, чем под воздействием колдовского порошка.       — А ты останься еще ненадолго, — попросил Лионель, когда и Инавир тоже шагнул к двери.       — Я могу что-то для тебя сделать?       Лионель будто заново оглядел его с головы до ног. Стоило ли вмешивать его в поиски предателя? Не будет ли больше вреда, если Инавир начнет помогать, как пить дать неизменно неуклюже и, как бы ни старался, невпопад? Если это не было бешенством и наверняка не было случайностью, то могло ли оказаться еще одним колдовским подарком отравителя леди Кинлайс?       — Ты помнишь наш разговор? Тогда, в трактире, в ночь перед приездом послов?       — Разговор? — прогудел Инавир растерянно. — В трактире?       — Да, да, — затряс головой Лионель. — Я рассказывал тебе и про призраков, и про то, что нас кто-то предал, ты помнишь?       Инавир нахмурился.       — Нет.       Лионель замер.       — Нет?       — Нет, — покачал головой Инавир. — Я не был в трактире в ту ночь. Капитан стражи не может сидеть по трактирам перед приездом важных гостей. Мои стражники, знаешь… глаз да глаз.       — Но ты был там, — заупрямился Лионель. — Я сидел там с тобою не один час, и это был точно ты, это был человек из плоти и крови, я почуял бы наваждение или призрака.       Лицо Инавира, обычно не слишком выразительное, стало вдруг очень сочувственным.       — Я не видел тебя в тот вечер и в ту ночь, — повторил он. — Я знаю, что тебе сейчас тяжело, но это так. Отдохни, пожалуйста. Если я чем-то могу помочь тебе, дай знать.       И ушел, оставив Лионеля смотреть ему вслед и рассеянно ощупывать пряди волос у самого лица. Те самые обгоревшие пряди, которые Инавир собственноручно укоротил ножом, когда Лионель отказался идти в трактир неопрятным. В иное время Лионель считал, что и наваждения, и ложь различает если не безошибочно, то лучше всего его простецкого окружения, но теперь не был так уверен, с чем столкнулся тогда — или сейчас.       Лионель честно держал свое обещание: пил настойки и действительно собирался спать этой ночью, но он не обещал сидеть взаперти. Разве что нарушал обещание не тревожиться, поднимаясь по высоким ступеням в башню придворной магессы, но едва ли смог бы остаться спокойным даже с головой укрывшись одеялом, так что и это не было нарушением слова.       Башня встретила его тишиной. Лионель проследил пальцами руны на стенах — прежде горящие спокойной синевой, теперь они стали тусклыми, где-то почти черными, и трещины на ступенях, видевшиеся раньше милыми сердцу изъянами, стали вдруг символами разрушения и износа. Дверь была не заперта. Первая встретившая его комната, вся заставленная шкафами у стен и с единственным витражным окном, оказалась в еще большем, чем обычно, беспорядке: стопки книг на полу превратились в горы, дверцы некоторых шкафов были открыты, а из них выглядывали беспорядочные пучки сушеных трав, покатившиеся склянки и баночки, какие-то раскололись, высыпая содержимое на полки или на пол. Лионель глянул на цветные оконные стекла и немного порадовался, что не пошел сюда днем: видеть, как через них проходит солнечный свет и падает на шкафы, пол и стены цветными пятнами, было бы слишком.       Лестница наверх наградила его дрожью по всему телу. Оно, привычное, сперва протянуло руку, сперва коснулось перил и их увивающих рун, таких же поблекших, и лишь потом занесло ногу над ступенью. Лионель всегда делал так, всегда предупреждал Дильмеру заранее о своем появлении, что-то вроде стука в дверь, но на их особый, колдовской манер. Едва ли кто-то кроме него часто захаживал на следующий этаж башни, но Лионель всегда предупреждал о себе, потому что без предупреждения должна входить только смерть.       Перед тем, как открыть следующую дверь, Лионель потушил свечу. Стоило перешагнуть порог, и комната встретила его мягким сиянием рун на потолке и стенах, и карта звездного неба под ними тоже сияла, и это был почти что настоящий небосвод, даром что неподвижный и до безобразия ручной. Лионель нашел глазами ширмы, закрывающие от входящих низкую койку, на которой состоялось злополучное вскрытие, и вернул взгляд к рунам. Они тоже потеряли в насыщенности, какие-то помутнели, какие-то пошли чернотой, и Лионель пожалел вдруг, что не может сорвать их со стен и спрятать за пахузу, впечатать в собственную кожу вместо меток раскаянья, сохранить такими на всю свою по-эльфийски долгую жизнь. Он мог только приходить сюда день за днем и смотреть, как они час за часом гаснут, пока не останутся только едва заметными царапинами на стенах — а, может, и вовсе бесследно пропадут. Редко какие чары живут дольше создателей.       Дальше Лионель подниматься не стал. Пока личная комната Дильмеры оставалась нетронутой, он мог сохранить в груди тяжелое ожидание, ожидание ее возвращения из бесконечного пути по дороге в одну сторону, мог убедить хоть крупицы собственного разума, что ничего не изменилось, что она у себя, читает или работает, или смотрит из окна на закат, или встречает рассвет; она очень это любила.       Не мог, конечно.       Нельзя убедить глаза увидеть то, чего перед ними нет, а уши услышать то, что не было произнесено. Никакого органа чувств для магии у Лионеля не было, но он словно бы весь ощущал, как магия этого места слабеет, никем не поддерживаемая, как утекают по крупицам чары с малейшим сквозняком, как выжигает их даже самый слабый свет, даже пристальный взгляд. Лионель стоял в центре бури, из которого невозможно было не заметить ураган.       Он прошел к такому же заваленному книгами, обрывками бумаги, травами, порошками, склянками столу, оперся на край, рассматривая оставшиеся на столешнице беспорядочные пятна, и слишком легко представил, как еще недавно на его месте стояла Дильмера и дрожащими руками через собственные боль и слабость готовила для него лекарства. Что-то от этого вдруг поднялось в груди мутным тяжелым туманом, в легких осело, голову помутило, Лионель вздохнул прерывисто, сполз на пол, часто заморгал. Огляделся, будто ища за что уцепиться, и, протянув руку, достал из-под стола укатившийся стальной перстень. Лионель его помнил. Ребенком он часто спрашивал Дильмеру про ее кольца, но только про одно она любила рассказывать, потому он хорошо знал: его вручил ей лорд Помнящий в день ее назначения придворной магессой, и это кольцо, единственное из всех лишенное каких бы то ни было чар, стало для нее самым важным, знаком ее должности и символом ее клятвы. Лионель смотрел на стальной ободок и не понимал, почему выгравированный на нем рисунок плывет, почему плывут и очертания его рук, почему так горячо и влажно глазам, почему так тяжело стало вдруг ровно дышать. Зажмурился. Сжал кольцо в кулаке и рассеянно подумал, что надо бы вернуть. И следом — что вернуть он может разве только на могилу.       Он не сдержал уже два из данных Фициллис обещаний: в том, чтобы полночи проплакать на холодном полу, не было ничего, что способствует хорошему расположению духа или, не приведи Бездна, спокойному сну.

***

      Поднимаясь в торжественной тишине на негнущихся от волнения ногах на возвышение в главном зале, Лионель с трудом заставлял себя сосредоточиться на том, чтобы просто переставлять сапоги и не озираться тревожно по сторонам. Пожалуй, впервые с начала этого временного витка он действительно не мог унять дрожь при мысли о будущем.       Лионель поднял голову. Встретился взглядом с величественно замершим на возвышении лордом Помнящим — и снова отвел глаза. Преодолел последнюю ступень, осторожно, не доверяя собственному телу, опустился на одно колено, замер. Длинный плащ, один из тех, непрактичный крой которых Лионель всегда презирал, мятой складкой лег на ступени за ним. Зато, наверно, красиво. По традиции.       Лорд Помнящий заговорил. Лионель зажмурился и беззвучно, только иногда шевеля губами, принялся сам себе пересказывать собственный заученный текст про огненных червей; с интонациями, паузами, акцентами. Все, чтобы не слышать, что лорд Помнящий скажет или мог бы сказать про Дильмеру. Собравшиеся, а собрались здесь почти все обитатели замка, он даже видел на балкончике Фициллис и леди Кинлайс, пришли сюда не для того, чтобы посмотреть, как он давится слезами.       Лорд Помнящий говорил, а Лионеля трясло. В прошлый виток Дильмера тоже не дожила до дня, когда все окончательно рухнуло, когда взметнулся пожар, когда солдаты начали погромы и преследования, но тогда она не дожила совсем чуть-чуть. Лионель не мог вспомнить, почему, но помнил, что в тот раз через это не проходил. В прошлом витке он так и не вступил в должность придворного чародея.       «Плохо, плохо, плохо», — билась разгоряченная мысль, когда рука лорда Помнящего, чуть примяв волосы в символическом жесте, отдернулась от головы Лионеля, а он сам, поднявшись, встал с ним плечом к плечу.       Во всяком случае, эти слова он тоже выучил.       — Я, верноподданный чародей Забытых Земель и лорда Помнящего из Замка Памяти, клянусь прибегать к дару своему, ежели нужно это, столько раз, сколько потребуется для спасения чужой жизни по приказу своего господина или по велению чести и совести. Клянусь, что чары мои станут оружием и щитом моего господина, что отныне я душой и телом принадлежу ему и замку, их беда — моя беда, их благополучие — мое благополучие. Освободить меня от клятвы может только смерть, ибо я останусь верен этим людям и этому месту и в немилости, и в изгнании, и на руинах.       Ничего хуже просто не могло происходить. Не было более верного средства привязать его к этому витку, не было более жестокого способа заручиться его пожизненной верностью. Лионель говорил и чувствовал, как с каждым словом все крепче завязываются на его теле невесомые и одному ему заметные нити клятвы, которую он, вероятно, никогда не исполнит. Лионель не смог защитить ни себя, ни ту, что стала ему и отцом, и матерью — так что уж было говорить про лорда Помнящего и его владения?