Та сторона

      Следующие дни Лионель провел, разбирая бумаги наставницы. Работы было много, один он справлялся плохо, но категорически отказывался от помощи — все остальные, они же не разберутся, они же избавятся от всего не глядя, им ведь не важны ее записи, им не дороги ее письма! Он, конечно же, должен был разобрать не только бумаги, но с зельями, травами, алхимическими порошками и прочими заготовками он все решил быстро. Всего-то ровно расставить в шкафах, упорядочить, выбросить сломанное, оставить пригодное, да и закрыть, пусть лежат; пусть лежат и написанные ее рукою рецепты — новому придворному врачевателю, уже приглашенному лордом Помнящим из столицы, они должны будут если не помочь, то хотя бы не помешать, но Лионелю становилось не по себе от мысли, что незнакомец будет копаться в других вещах наставницы.       Накануне лорд Помнящий передал ранее хранившуюся лично у него бумагу с посмертным волеизъявлением Дильмеры. Написано оно было Бездна знает когда и явно заранее, поэтому не объясняло Лионелю, что же случилось, и не было последним к нему письмом, лишь сухо свидетельствовало, что после ее кончины все, чем она владела, переходит к нему, как к единственному ее наследнику, пусть и не кровному. Таким образом он получился хозяином немалой части вещей башни — в частности, ее записей и комнаты на последнем этаже. Лионель не думал перебираться из своих комнат и лишь пожал плечами, когда ему сказали, что этажом ниже, там, где потолок изукрашен был картой звездного неба и сетью гаснущих рун, скоро поселится целитель, но в записи вцепился мертвой хваткой и теперь часами просиживал на полу, их рассматривая и бережно раскладывая листы в три стопки: одну сжечь, вторую сохранить, третью перечитывать, пока в груди болеть не перестанет.       Третья стопка была небольшая. Оказалось, Дильмера хранила некоторые письма и черновики своих ответов, и Лионель без раздумий отложил в третью стопку два старых потрепанных листа: на одном из них его отец, оставшийся в большой Империи, далеко за пределами Забытых Земель, спрашивал, как сын себя чувствует на новом месте и при будущей пожизненной должности. На другом был подробный ответ — Дильмера мелким убористым почерком с двух сторон листа рассказывала, что Лионель освоился, подружился с детьми лорда Помнящего и компаньонкой его дочери, мыл в реке дворовую собаку, пытался добросить яблоко до окна башни, дразнил стражников; насмотрелся, как лорд Камелиан учится ездить верхом, а потом втихаря пробовал самостоятельно залезть на спину лошади. Не преуспел, так что заколдовал бочку, заставил ее отрастить коротенькие ножки да так и ездил на ней важно по двору до конца дня под ворчание и упреки сенешаля, пытавшегося вернуть бочку с пивом в погреб, но боявшегося к ней теперь подойти. Повторить заклинание потом не смог ни на просьбу Дильмеры, ни для Фициллис, которая обещала ему отдать свой деревянный меч, если он ей тоже бочку заколдует. Но деревянный меч очень хотел, так что в письме Дильмера обещала достать для него один. Лионель читал и чувствовал, будто с каждым словом что-то внутри дергается, дрожит, колючее, болезненное. Дильмера кое-что вычеркивала и переписывала прямо между строк, и, наверно, само письмо получилось куда сдержаннее черновика — а еще к черновику прилагались наверняка так и не отправленные вместе с письмом картинки. Быстрыми чернильными линиями Дильмера сделала несколько набросков: вот Лионель бежит по двору вместе с Камелианом; вот Кинлайс, чуть выше брата и заметно старше самого Лионеля, ласково треплет их обоих по головам; вот Фициллис учит Лионеля скользить по высоким лестничным перилам; вот Лионель заглядывает через плечо Фициллис, а на руках у нее маленький возмущенный сверток — Лионель догадывался, что это, должно быть, Финерин.       Под этими листами было еще несколько, куда более свежих и написанных, наверно, в течение последнего года — Дильмера вела короткую, но эмоциональную переписку с лордом Помнящим. Лионель ненавидел себя за то, что прочитал это — но был искренне благодарен наставнице, что она сохранила письма: из них он наконец узнал о рунах на потолке и собственном спасении.       «Друг мой, я молюсь, чтобы никогда не пришлось мне и впрямь попросить тебя об этом,» — писал ей лорд Помнящий в последней записке. — «Я не знаю, в праве ли буду отдать такой приказ и надеюсь, что решение это только твое собственное и ни одно из моих писем не разжалобило тебя, не склонило к нежеланному. Я благодарен тебе, благодарен от своего имени и от имени моей дочери, пусть она и не может осознать в должной мере того, что ты для нас делаешь, и мне нечего предложить тебе взамен, потому что равного твоей жертве попросту нет, да и что бы я ни предложил, ничего тебе уже не понадобится. Я еще храню надежду, что все обойдется, потому что потерять тебя не готов даже в обмен на ее возвращение в ясный ум и доброе здравие, но так же я не выдержу горя от ее потери, даже если это будет означать, что ты останешься невредима. Дильмера, друг мой, я восхищаюсь твоим талантом и клянусь никогда не упрекать этими чарами ни тебя, ни Лионеля, если ты захочешь поделиться с ним этим знанием, но помни, что я все же не могу приказать тебе передать твою жизнь моей дочери. И если случится страшное, и если придется тебе решать, готова ли ты использовать руны спасти ее ценою своей жизни, решение это будет только твоим. Не дай мне отобрать его у тебя.»       После прочитанного Лионель долго лежал на полу, раскинув руки и вглядываясь в потолок с гаснущими линиями и точкам. Звездное небо, нарисованное Дильмерой для собственного удовольствия, перекрывали плотной вязью руны, изобретенные ею специально для леди Кинлайс, но использованные для спасения самого Лионеля. Он долго думал, расскажет ли об этом Инавиру и Фициллис и к чьему мнению это будет доказательством, и не мог даже представить, как вообще начать такой разговор, а потому решил сохранить секрет только для себя. Они оба в чарах ничего не смыслили. Они оба не могли помочь ему с этим справиться, а значит он будет делать вид, что и сам ничего не знает, будет делать вид, что ничему не научился и так и не знал ни о рунах, ни о том, для чего они предназначены. Хотя теперь прочесть их и разобраться оказалось достаточно просто, чтобы перерисовать их до единой, пока еще горят и узнаваемы, на последнюю страницу своего трактата об огненных червях. Все равно никто никогда туда кроме него не заглянет, даже если по случайности или из редкой скуки начнет читать.       Иногда к нему приходили, но он отказывался от помощи, даже когда покончил с бумагами. Пересмотреть оставшиеся вещи и решить, что и куда, было своего рода ритуалом прощания, но не с Дильмерой или с башней, а с прежним собой, который много лет назад, робея, переступил этот порог, поднял голову, да так и открыл рот при виде расписанного под звездное небо потолка, потому что сияющие созвездия виделись ему вершиной мастерства. Этого Лионеля, восхищенного ученика, больше быть было не должно.       На четвертый день после принятия Лионелем клятвы придворного чародея работа была почти окончена. Оставались еще груда вещей на столе да небрежно сваленные в углу книги, и в тот вечер к нему снова заглянули — это Финерин, не постучав, переступил порог и погромче закрыл дверь, чтобы дать о себе знать.       — Лионель? — начал он, оглядываясь по сторонам и словно бы не смея ступить дальше порога. — Я все хотел спросить тебя, но было как-то… неуместно. Что насчет меня и моей магии? Мне с этим, пожалуй, кроме тебя теперь не к кому, а прятаться я больше не могу. Я сегодня пожар устроил на конюшнях. Это случайно вышло, и я испугался, и огня было немного, и я даже сам все потушил, но конюх заметил сожженное сено и учуял гарь, так что я сказал ему, что с костром баловался. Он мне плетей всыпал. Сидеть больно.       Лионель оторвал взгляд от стола.       — Да, я помню о тебе. Вот, держи, — и, потянувшись в сторону, потащил с груды книг пояс с тремя пришитыми к нему небольшими кармашками и мелкой рунической вязью. Не глядя бросил назад. — Будет твой.       Финерин поджал губы и повертел пояс в руках.       — Это травничий. Как он мне поможет?       — Это не травничий, — отозвался Лионель, оперевшись на стол и не оборачиваясь. — По крайней мере, не только. В таких очень удобно хранить мелочи, иногда можно и впрямь трав собрать, да и уголь всегда с собой. Для рун.       — Зачем он мне?       — Затем, что поначалу всем положено. Я сам такой же долго носил.       Глаза Финерина расширились.       — Ты не спросил меня…       — Я и не спрошу, — наконец обернулся Лионель. — У тебя всего два пути: либо ко мне в ученики, либо я этими самыми руками отниму у тебя и магию, и здоровый клок памяти. Если хочешь — прямо сейчас.       Поднял руки, повертел, демонстрируя ладони со всех сторон. Финерин замотал головой и прижал пояс к груди.       — Но как тогда с конюшней?       — Ты больше там не работаешь.       Снова отвернулся и зашарил по столу в поисках заготовленного листа.       — Кто скажет конюху?       — Ты сам и скажешь. Не бойся, ничего он тебе не сделает, может, наоборот извинится. Ничто так не пугает людей, как недавно ими обиженные маленькие колдуны, даже большие и злые не такие страшные. Вот, держи, — протянул Финерину лист с парой строчек и сургучной печатью. — Это, вроде как, мой способ поручиться за твои слова; всем его покажи, кто не поверит, даже если они и неграмотны. И с сестрой тоже сам поговори. Не потому что я не могу или не хочу, но потому, что это нужно, чтобы она продолжила тебе доверять: вроде как ты сам берешь и делишься с ней страшным секретом, а не я взял и наябедничал.       И Финерин вышел так же, как пришел: без слов, тихо и осторожно, но на всякий случай погромче закрыв дверь, чтобы Лионель теперь точно знал, что остался один. Лионель запустил пальцы в волосы, затряс головой, словно пытаясь стряхнуть с себя вину, как собака воду: еще недавно он приходил к Дильмере и вместо стука осторожно касался рун на перилах — а вот он уже сам придворный чародей, сам только что как-то вдруг взял ученика, а этот ученик теперь вместо стука выбрал хлопать дверьми.       Лионель еще несколько минут, пересиливая себя, разбирал книги, избавляясь от заложенного между страниц хлама, а потом любопытство взяло верх и он, бросив все, забрался на подоконник и прильнул к окну — как раз чтобы увидеть, как Финерин в дальнем углу двора, сияя, протягивает записку с печатью конюху. Тот сразу ссутулился и отступил на полшага — Лионель дорого бы дал, чтобы услышать, что он говорит, или хоть увидеть лицо! Он поймал себя на том, что тоже улыбается, глядя, как Финерин носится по двору от конюха к служанкам, от служанок к поваренку, от поваренка к сенешалю — к тому самому, что когда-то пытался отобрать у Лионеля пивную бочку с ножками. Сенешаль был единственным, кто действительно принял лист из рук Финерина, прочитал написанное, а потом вдруг поднял голову, безошибочно вцепившись взглядом в окно башни, из которого и смотрел Лионель. Тот не нашел ничего лучше, чем заулыбаться до ушей, показать язык, как будто бы это он все еще был шкодливым учеником, и спрыгнуть с подоконника обратно в комнату — а потом прижаться спиной к стене и, ощущая тело ватным, а улыбку застывшей маской, безвольно сползти на пол. Лионель уткнулся лбом в колени и изо всех сил впился ногтями в ладони, оставляя глубокие следы-полумесяцы, но толку от этого было, как в конце прошлого витка от сухих белых цветов в этих же самых ладонях.       Он не знал, сколько просидел так, слушая гомон во дворе и тишину в башне: не то мгновение, не то добрую пару вечностей. Дверь снова открылась после короткого стука, и только тогда Лионель поднял голову и вдруг немного порадовался, что не плачет — вот еще, объясняться.       — Ты выйдешь за меня завтра? — спросил он вместо приветствия, потер лицо и повернул голову к замершей в дверях Фициллис.       — С чего бы? — так же тихо отозвалась она, переступая порог и оглядывая изрядно опустевшую комнату — первым делом Лионель избавился от ширм и прежде скрываемой ими койки для мертвецов, без нее здесь словно бы стало вдвое больше места. — Ты что-то натворил?       — Нет, — поморщился он и, не в силах подавить зевоту, прикрыл рот ладонью. — Я просто очень устал, вот и все.       — И какое мое в этом дело?       — Я просто прошу тебя чуть-чуть поработать, самую капельку. Поверь, это гораздо менее пыльно, чем все, чем ты занимаешься обычно. Всего-то взять в руки уголь и прочертить новые линии там, где они растерлись. Совсем не сложно. Для этого даже колдовства не нужно.       — А огонь?       Лионель поморщился. Среди всего этого — пропажи леди Кинлайс, ее поисков, ее отравления, заточения Фициллис, казни Маноры, секрета Финерина, смерти лорда-посла и Дильмеры он все еще должен был всем присмотр за колдовским пламенем, тьфу. Кто бы много лет назад ни решил, что оно будет хорошим средством сдерживания на случай бунта Забывших, он сильно усложнил ему жизнь.       — Я потом брошу в него червей. Выйдешь за меня к Глазу Бездны?       Фициллис поджала губы.       — Потом? Теперь, когда Дильмеры нет, ты намереваешься совсем отбиться от рук?       — Нет, — помотал головой Лионель. — Нет, я… я очень устал.       «Я очень устал ходить по замку и натыкаться на места, где вместо меня должна быть она».       — Да-да, ведь ты каждый день работаешь, не покладая рук, — хмыкнула Фициллис. Помолчала. Развела руками. — Хорошо, в последние дни это и правда так. Я выйду, но первый и последний раз, ты не можешь отлынивать от того, ради чего тебя тут держат. Помнишь, мы как-то говорили? Так вот, твоя судьба тебя нашла.       — Спасибо, — коротко отозвался Лионель. И замолчал. Не сказал даже, что не судьба, а случайности — много противных, обидных, одна с другой совпавших.       Фициллис нерешительно постояла у порога, прошла к центру комнаты, подвинула было табурет к столу, посмотрела на него — а потом решительно встряхнула головой и просто села на пол у стены рядом с Лионелем.       — Я пришла… Я думала про Дильмеру. И я просто хочу сказать тебе одну вещь, которую, мне кажется, ты должен будешь принять и к ней привыкнуть со временем, просто этого еще не случилось.       Вздохнула. Лионель покачал головой.       — Не надо, Фициллис. Я знаю, что все уходят рано или поздно. Как сказала одна из этих новых грубых служанок, такое случается.       — Я не об этом, — Фициллис осторожно взяла в свои руки кончики его пальцев. — Мне всегда казалось, что эльфы, которые от людской компании нос воротят, просто заносчивые дураки. Всегда думала, что ты-то умнее, вот и все дело, но ты еще чуть больший дурак, выходит.       — О, какое откровение, — усмехнулся Лионель. — За руки взяла, чтобы не вырвался?       Фициллис опустила глаза.       — Я хотела сказать, что я, безусловно, не буду с тобой всю твою жизнь. Я не протяну столько. Но я буду рядом так долго, как у меня получится. И не только я, все, кого ты сейчас знаешь, скорее всего рано или поздно останутся для тебя только воспоминанием — ты вполне мог бы нянчить моих внуков, если бы захотел, да что там, ты скорее всего будешь придворным чародеем и при правнуках лорда Помнящего, ты еще в молодости увидишь, как состарятся дети леди Кинлайс и лорда Камелиана! И я не скажу, что поэтому тебе не стоит к нам привязываться, потому что я не хочу быть, как те заносчивые эльфийские дураки. Привязывайся. Просто… помни, что мы не вечные, и едва ли мне уготована хоть треть от твоей жизни.       Лионель высвободил пальцы и подался вперед, соприкасаясь с Фициллис лбами.       — Если ты умрешь, я пойду против потока времени, чтобы появиться в правильный момент и все исправить.       Теперь усмехнулась Фициллис.       — Тебе бы только шутки шутить? Я тут, между прочим, душу изливаю. Знал бы ты, сколько я ночей не спала, потому что об этом думала!       — Тогда позволь мне, всем дуракам дураку, совсем распоясаться и сказать, что однажды мне уже пришлось смотреть, чем кончатся ваши дороги, и помнить, какими вы были, потому что мне и впрямь более ничего не оставалось — просто после я уже к тебе вернулся.       И не заулыбался — оскалилися в судороге. Понадеялся, что выглядеть будет глуповато и явно легкомысленнее, чем требуют такие объяснения, но перед Фициллис было можно, тем более, что она и сама улыбалась странно, вымученно.       — Взял и испортил все, — заворчала она, отстраняясь. — Вот и говори с ним после этого. И не проверишь ведь, как хорошо устроился!       Лионель запрокинул голову. Вот так сидя с Фициллис бок о бок он почти мог исторгнуть из памяти блики на пробитой кирасе и бесполезные цветы в ладонях. Она повторила его жест почти безотчетно, и теперь они оба смотрели на гаснущий звездчатый потолок — возможно, уже завтра ни рун, ни карты не останется совсем. Он не знал, о чем думала Фициллис, но сам вполне искренне старался не думать вовсе, потому что пища для обдумывания появилась вдруг слишком странная: а эти вот упомянутые ею гипотетические внуки, они только ее или его тоже?       — Пойдем со мной? — вдруг подал голос Лионель.       — Я не в настроении копать червей, — предупредила Фициллис.       — Я тоже, — кивнул он. — Это не о червях, их под вечер не копают. Я просто хотел… Если уж мы говорим о воспоминаниях, которые стоит сохранить, то я хотел бы создать для нас одно. Ты любишь ночь?       Фициллис подняла бровь, бросила быстрый взгляд на окно — а потом, поднявшись, его даже распахнула. Остывающий воздух летнего вечера полился в комнату, стало будто бы легче — и одновременно тяжелее дышать.       — Даже до заката еще далеко.       — Это не важно, — заверил Лионель. — Пойдем на озеро. Не надо леди Кинлайс, не надо служанок, не извещай никого, давай просто сбежим! Хотя бы до ужина.       Посмотрел на нее снизу вверх, как собака, не решающаяся слишком открыто просить хозяйского внимания, Фициллис еще раз бросила взгляд в окно, потом на дверь, потом снова во двор, по которому все еще бегал взволнованный Финерин. Покачала головой.       — Ты же, понятное дело, от себя бежишь, но, что уж, пойдем.       Лионель поднялся на ноги куда легче, чем сам от себя ожидал — и уже перешагнул порог, когда Фициллис только захлопнула окно.       — Пойдем, пойдем, — поторопил он. — Увидят же.       — Подожди чуть, — усмехнулась Фициллис. — Я тебе книгу с подоконника на пол сбила. Вот здесь лежать будет, видишь?       Лионель махнул рукой, едва проследив, как она кладет книгу на угол стола, и уже заспешил по крутым ступеням вниз вприпрыжку, почти бегом, не давая себе перевести дыхание, упиваясь почти полетом в самой его безопасной, ручной форме.       — Да куда ж ты! — хохотнула ему вслед Фициллис. — Тебя что, преследуют?       — Нас же увидят! — заныл Лионель с нижних ступеней. — И остановят! И спросят!       — Как же! Остановишь тебя! Уже не то время, когда нас можно было за руки увести по разным комнатам и за побег оставить без ужина.       Лионель дождался, пока Фициллис спустится к нему — а потом вдруг поманил ее в один из боковых коридоров, уводящий в сторону от пути наружу.       — И куда же мы? — поинтересовалась она, когда он внезапно перешел на быстрый, но уже вполне соответствующий возрасту и статусу шаг.       — За ужином.       И толкнул одну из дверей. Фициллис шагнула следом.       — Малорта! — позвал Лионель вглубь теплой заставленной каморки, другая дверь из которой была полуоткрыта и вела, очевидно, на одну из кухонь. Здесь было тесно и приходилось двигаться осторожно, но всего пару мгновений спустя раскрасневшееся от жара печи лицо Малорты высунулось из-за приоткрытой двери.       — Опять на ужин не явитесь, ваше магичество?       Лионель помотал головой:       — Нет, мы, — махнул рукой на Фициллис, — за город.       Малорта понимающе кивнула и снова скрылась за дверью.       — Я последние дни разбирал вещи в башне, — пояснил Лионель. — Она меня кормила, когда я…       — Теперь, благодаря тебе, считай, все служанки точно знают, что мы уходим и куда именно, — перебила его Фициллис. — Великая скрытность.       Лионель пожал плечами.       — Подумаешь! Это же просто служанки.       Фициллис не успела возразить: Малорта уже снова высунулась из-за двери, протягивая Лионелю небольшую накрытую светлой тканью корзинку.       — Спасибо, — кивнул он, от души пожимая ей руку. — Спасибо.       — На здоровье, ваше магичество.       И, подмигнув Фициллис, скрылась обратно за дверь.

***

      Когда они добрались до озера, алый солнечный свет едва коснулся верхушек сосен. Здесь было тихо и безлюдно, тракт остался в стороне, и Лионель выбрал место на пологом берегу у спустившихся почти к самой воде деревьев, земля вокруг которых была усыпана толстым слоем опавшей хвои. Пристроил корзинку у коряги, дошел до кромки воды, да так молча там и остановился, сунув руки в карманы. Этот временной виток начался с того, что он вылез из воды на противоположном берегу.       — С тобой все в порядке?       Фициллис села на корягу с ближней к нему стороны и сцепила перед собой руки. Лионель вздрогнул и повел плечами.       — Да, я… да. Я хотел кое-что показать. Знаешь, было не обязательно показывать здесь, просто это не то воспоминание, которое я хочу разбазаривать на толпу.       — Что-то твое колдовское, секретное и очень важное?       — Совершенно не важное, ничуть не секретное, — Лионель обернулся. — Мне это кажется красивым, только и всего.       Глубоко вдохнул, прикрыл глаза, раскинул руки, ладонями к небу поднял. Из-под ресниц засверкало рыжее сияние горящих магией глаз, и над озером за мгновения рухнули вдруг серые сумерки, а за ними мягко опустилась ясная тихая ночь с усыпанным звездами небосводом, стрекотом ночных насекомых и особенно слышных редких накатов озерной воды на берег. Лионель открыл глаза — точно два фонаря в ночи — и повел руками, провернулся, описывая сверкающими ладонями полный круг, и на небосводе звезды вдруг пришли в движение, заскользили к горизонту, оставляя за собой ярко вспыхивающие мимолетные хвосты, и луна вдруг засветила яркая, большая, и стрекот насекомых вдруг обернулся едва горящей видимой линией, и звук водного шелеста тоже стало видно, если присмотреться. Лионель опустил руки — глаза его по-прежнему горели — и молча сел на корягу рядом с Фициллис.       — У меня нет слов, — тихо выдохнула она, оглядываясь. — Но как ты… везде ночь?       Лионель поднял с земли горсть хвоинок, сжал в кулаке — а потом на открытой ладони протянул Фициллис хрупкий весенний ландыш.       — Нет, не везде. Если ты отойдешь от меня хоть на дюжину шагов, увидишь все так же ранний вечер и собирающийся закат, да еще меня с хвоей в руке и с горящими глазами, как у пса бешеного.       Фициллис осторожно приняла цветок из его рук.       — Они у тебя и сейчас горят.       — Сейчас тебе хоть понятно, почему.       — Они у тебя красивые, — сказала вдруг Фициллис. — Глаза. Леди Кинлайс и Инавир их побаиваются, но мне всегда нравились.       Опустила цветок на землю — тот послушно пустил корни.       — Ох? — растерялся Лионель. — Я…       Фициллис подняла на него глаза, улыбнулась — не как недавно в башне, не вымученно, не потому, что улыбнуться надо было, — и Лионель вдруг почувствовал, как щемит сердце. За происходящим он будто забыл, как сложно иногда бывает держать ее взгляд, как сложно иногда найти слова, как иногда быть перед ее глазами становится сродни тому, чтобы нелепой детской схеме лежать перед опытным картографом: и все понятно, и оттого слегка неловко, но только бы не отвела взгляд!       — Можно мне называть тебя Огоньком? — вдруг вырвалось у него.       — Огоньком? — удивилась Фициллис.       — Я так о тебе подумал, когда мы искали Кинлайс, — стал оправдываться Лионель. — Я… я подумал тогда, что…       — Можно, — усмехнулась она. — Все можно, только не смей больше сутками в башню закрываться безвылазно, а если закрываешься, то не от меня, идет?       Помолчала, а потом вдруг замахала руками:       — Тем более что вот-вот снова приедут Забывшие! Да что там, я говорила.       — Турнир в честь лорда Помнящего, по чьей милости они теперь могут вооружить себе немного бандитов и объявить это армией? — понимающе хмыкнул Лионель. — Поддался на их условия, а теперь пытается выставить себя благодетелем?       — Надо же хоть как-то лицо сохранить, — отозвалась Фициллис, раскрывая корзинку и вытаскивая оттуда два ароматных пирожка и протягивая один Лионелю. — Сами Забывшие, наверно, снова по своим норам останутся. Снова будут представители или, может, будущие их солдаты. Я бы хотела, чтобы ты был поближе, когда все соберутся, идет? После того, что случилось с тем послом, мне неспокойно.       — Я буду. Но не жди, что я смогу прочитать их мысли или еще что-нибудь в таком духе.       — Не сможешь?       — Это ненадежно, — поморщился Лионель. — Ты не всегда думаешь то, что хочешь думать, а иные мысли порой ужасают и того, в чьей голове проносятся. Это ненадежно… и крайне невежливо.       Фициллис приподняла бровь:       — Это все?       — А еще я не умею, — сдался Лионель. — И никто не умеет, нет таких чар, я проверял. Мне…       «…очень надо найти отравителя леди Кинлайс, а с таким заклинанием я справился бы в два счета».       — Тебе? — подтолкнула Фициллис.       — Мне всерьез надо знать, насколько Инавир боится моих глаз, — рассмеялся он.       — Конечно, — заулыбалась в ответ она. — Вот он, твой хитрый план: привести меня сюда, очаровать, накормить, чтобы я тебе так его всего и выдала!       — Можно тебя кое о чем попросить? — снова посерьезнел Лионель.       — Можно, я думаю, — напряглась Фициллис и снова поставила в корзину фляжку, которую было потянулась достать.       — Что бы ни происходило дальше, — начал он медленно. — Что бы я ни делал, что бы со мной ни делали, не надо меня жалеть. И, твоими же словами: не смей за меня волноваться.       — Меньше всего мне хочется жалеть тебя. А волноваться, уж прости — да что там, не прощай — волноваться буду. Хотя бы потому что ты явно в какой-то нехорошей колдовской истории по самые свои эльфийские уши.       — Мы все, — отозвался он. — Мы все.       Они просидели на берегу до тех пор, пока ночь колдовская не сменилась ночью вполне обыденной, пока и в самом деле не проснулись ночные насекомые, пока не проступили звезды, пока прохлада не подкралась и не обняла. Они провели несколько часов, лежа рядом на земле и угадывая в небе созвездия, а в размытых огнях города буквы, руны и образы, и лишь далеко заполночь, когда поднялся ветер, а Лионель совсем замерз и начал дрожать под его порывами, двинулись обратно в сторону замка.       Фициллис проводила его до дверей башни — этой ночью Лионель вновь не планировал возвращаться в свои комнаты. Они немного постояли на лестнице в молчании, но ни один так ничего и не предпринял — а потому, пожелав доброй ночи, Фициллис ушла, заверив, что завтрашним утром, так и быть, действительно обновит руны вокруг Глаза Бездны. Лионель запер за собой дверь, привалился к ней спиной, рассеянно осматривая вещи, которые ему еще предстояло разобрать, подумал, что уже бы закончил, если бы не выбрал весь вечер бездельничать у озера. Прошел к столу, облокотился на него, собираясь с мыслями, да вдруг так и замер.       На углу стола, прижатое поднятой Фициллис книгой, лежало аккуратно надписанное его именем письмо.