Та сторона

      Лионель смотрел на письмо несколько добрых секунд: возник вдруг соблазн развернуться и уйти спать, не читая, продлить предвкушение, дать себе время обдумать предположения, подержать немного интригу — но Лионель вовремя себя одернул. Письма здесь не было, когда он уходил, но было вовсе не обязательно, что оставила его Фициллис, дверь-то никто не запер.       Первое, что привлекло внимание, едва Лионель взял письмо в руки, было сочетание грубой бумаги, некачественных чернил и уверенного четкого почерка. Все буквы, складывавшиеся в его имя, были одного размера и под одним наклоном, их кто-то вывел спокойно и тщательно — где было вечно занятой Фициллис выкроить для этого достаточно времени, да и сверх того Лионель видел, как она пишет. Строчки получаются неровные, буквы мельчают к концу слова, а про красивые заглавные можно забыть — непрактично. Лионелю очень не понравилось, какой красивой и статной вышла первая буква его собственного имени. Кто-то ведь время тратил…       Он развернул сложенный втрое лист.       «Здравствуй, Лионель. Мне показалось, сейчас хорошее время, чтобы наконец заговорить с тобой. В первую очередь, чувствую, тебя обязательно надо поблагодарить, раз уж мы разговариваем, хотя ты уже и не вспомнишь, за что. А еще ты заслужил проклятий, всех, что были или будут мне известны — но, увы, ты не помнишь ни своей вины, ни своей благодетели, мне много раз довелось убедиться. Ненавижу тебя, мой герой.       Если бы это письмо было обо мне, ты бы его, вероятно, не получил. Я хочу, чтобы ты был по-настоящему удивлен, когда нам доведется встретиться лицом к лицу, так что давай все оставим так. Нет, это письмо не обо мне и даже не о тебе. Оно про Манору. Я все знаю. Это был восхитительно ошибочный самосуд — и одно из лучших представлений, что мне довелось увидеть. Наверно, такой исход был ожидаем, но мне ее все же немного жаль. Как раз ей и не обязательно было умирать.       А еще это письмо про Кинлайс, уж позволь мне опустить титулы. Думаешь, ты ее спас, думаешь, молодец? Правильно: спас. Умница. Герой. Она теперь в безопасности? А ты? А уверен?       Это письмо про Дильмеру — и все-таки немного про тебя. Признаюсь: тебе удалось меня удивить. Мне и не подумалось бы, что ты сам полезешь руками прямо в мешанину органов и крови, что сам не побрезгуешь трогать зараженного, однако — вот он ты! А вот твоя наставница, из-за тебя выбиравшая между двумя смертями. Между прочим, редкий шанс, надеюсь, она оценила, потому что у всех остальных его не будет.       Это письмо про Фициллис, про Финерина, про Камелиана, про лорда Помнящего — или кто еще там тебе дорог? Они все под моей ладонью, стоит только потянуться и схватить, как даже твой ручной капитан стражи тебе не поможет. Признавайся: сильно скучно в его обществе, или тебе нравится, когда смотрят благоговейно, рта против раскрыть не смеют?       Мне бы тебя предупредить: мол, не ищи отправителя, а иначе! — но я разрешаю. Ищи. Переверни весь замок, обшарь все углы, допроси каждого, сбейся с ног — когда устанешь и набегаешься, может быть, оставлю тебе еще записочку. Все, что должно, так или иначе случится, не важно, что ты будешь делать. Можешь даже просто смотреть — если ты, конечно, можешь.       Храни тебя Небо, да провалиться тебе в Бездну.»       Лионель рукавом вытер пот со лба.       «Обернись на моего посланца. Он не причинит тебе вреда», — было выведено в самом низу страницы куда менее аккуратно и явно в спешке. Лионель обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как в двери, через которую он только что вошел, тает, махая ему рукой, призрачный солдат. Кажется, один из тех, которые преградили ему дорогу, когда он пытался выслеживать Манору.       Лионель свернул письмо, сунул в карман камзола, поднялся наверх, плотно закрывая за собой все двери, и калачиком свернулся в изножье кровати наставницы. В неверном сумраке ночи он наверняка сошел бы с ума, если бы попытался вернуться в комнаты или остался разбирать вещи внизу; во всяком случае, ему хотелось верить, что он и впрямь может сойти с ума — это означало верить, что он может сделать хоть что-нибудь.       Ночь была мимолетно-долгая, с бесконечно-краткими видениями рук, подкладывающих письмо под книгу, и сапог, бесшумно покидающих комнату, и уже к рассвету мешанина образов согнала Лионеля с кровати, выставила из комнаты, а потом и из башни. Спускаясь, Лионель перечитал письмо еще раз, силясь найти хоть какую-нибудь зацепку, но тщетно — все было выстроено так, что непонятно было даже, мужчина это писал или женщина. И бумага самая обычная, и чернила, написать такими мог кто угодно, даже местная знать и приближенные Помнящего, даже он сам, если бы захотел, в то время как качественную бумагу можно было бы не искать хотя бы у слуг и солдат.       — Эй, Инавир!       Лионель окликнул его у ворот во внутренний двор.       — Да, господин маг? — прогудел тот в приветствие. Довольный ведь, улыбающийся! Вот уж точно лишними мыслями не отягощен.       — Твои стражники, — без обиняков начал Лионель. — Они ведь патрулируют коридоры, правильно? Мне нужны те, кто минувшей ночью следил за коридорами в башню Дильмеры.       Кажется, теперь на его устах у башни имя будет только одно.       — Не трожь моих ребят, — попросил мягко Инавир. — Я, того, вчера как раз вечером рекрутов в караул выставил на пролет выше, там последний коридор к башне насквозь видно. А они ж, понимаешь, рекруты — а ну как уснут или уйдут, так что я, чтоб им неповадно было, с ними в карауле и простоял до полуночи, да потом заглядывал.       — Кто входил в башню вечером?       Инавир почесал в затылке, медленно и неуклюже разлохмачивая волосы, точно большой медведь. Лионель нетерпеливо застучал ногой.       — Сперва, значит, Финерин. Я его видел еще когда мимо шел, подумал еще, чего это он решил к…       — Потом, Инавир, — перебил Лионель. — Я знаю, что ко мне приходил Финерин, кто потом?       — Потом Фициллис, — важно кивнул Инавир. — Она, значит, вместе с тобою из башни и вышла. Сперва ты, затем она. Потом вас не было. Долго не было. Потом вы вернулись, а потом она снова ушла.       Лионель потер лицо руками.       — Пока нас не было, кто-то принес мне письмо. Мне надо знать, кто посыльный, тогда я смогу найти отправителя.       — Никто не приходил, пока тебя не было, — примирительно развел руками Инавир. — Может быть, раньше принесли?       — Я же не слепой, — поморщился Лионель. — Я разбираю записи там уже который день, я точно помню, что где лежит.       — Тогда загляни в чужие записи, — пожал плечами Инавир. — Всякое письмо писано рукою, и если твой тайный воздыхатель писал хоть что-то еще, оно наверняка выглядит похоже.       — Ты всерьез считаешь, что делать мне нечего, кроме как…       Помолчал, вздохнул, тоже разлохматил волосы. Инавир, сочтя разговор оконченным, налег на ворота во двор, без особенного труда распахивая огромные створки. Лионель поднял руку, заслоняя глаза от солнечного света.       — Мне надо выпить, — сказал он, когда Инавир уже сделал первый шаг на ступени. — Пойдём посидим.       Тот обернулся, щурясь — не то от солнца, не то силясь что-то рассмотреть в Лионеле.       — Это у тебя превращается в привычку, — добродушно заметил он. — Да теперь еще и с утра. Делать тебе нечего, кроме как…       — Так ты все-таки помнишь, как мы совсем недавно сидели в трактире?       Инавир обернулся к нему всем корпусом. Теперь, когда он оказался на пару ступеней ниже, они были почти одного роста и Лионель наконец едва ли не впервые взглянул ему глаза в глаза — маленькие, карие, невыразительные, в которых совершенно ничего особенного не читалось. Хотя, возможно, когда-то раньше такое он уже видел раз или два — Лионель мог выловить из памяти туманный намек на воспоминание, но ничего конкретного, потому что явно ничего примечательного.       — Конечно. Я, может быть, глуповат, но на память не жалуюсь.       Лионель даже немного позавидовал.       — Но ведь капитан стражи не может шататься по тавернам перед приездом важных гостей? — передразнил он. — Снова вот-вот съедутся Забывшие.       — Так-то оно так, — вздохнул Инавир, — да только чего для друга не сделаешь?       У Лионеля мурашки по затылку пошли и недобро заныло за ребрами. Почему его воспоминания, как ни глянь, упорно не желают сходиться в одну картину с чужими, даже когда чужие, кажется, подстраиваются и так, и этак?       — Но ведь недавно ты сказал, что никаких посиделок не было? — растерянно пробормотал он. — Я спросил тебя после смерти Дильмеры, и ты…       — У тебя, должно быть, в голове помутилось, господин маг. Совсем о себе не заботишься, не спишь толком — вот и лезет в голову всякое.       И положил неподъемную руку ему на плечо — не то поддержка, не то демонстрация, как ощущалась бы мешанина мыслей, если бы выбралась из головы.       — Тогда, может, это и не ты был вовсе? — пробормотал Лионель растерянно.       — Конечно я, где ж еще такого же найти? — беспечно усмехнулся Инавир. — Ты еще бутылью из-под зелий в меня швырнул, попал, правда в стену, и я как раз повод искал, чтобы про это сказать: нехорошо вышло, сильный промах. Приходи как-нибудь к моим стражникам, из лука постреляешь, меткость улучшится. Хоть сейчас!       — Я лучше пойду копаться в чужих бумагах, — вяло отозвался Лионель, стряхивая с плеча чужую руку.       И когда Инавир, пожелав ему доброго дня, все же вышел во внутренний двор, Лионель свернул прямиком к его кабинету. Надо же было с кого-то начать.       В его кабинете, этой почти что общей караулке, были стражники, когда он вошел. Один, поставив ногу на скамью и гордо выпятив грудь, хвастался новым мечом — протягивал его сослуживцам, на пару ладоней вытащив из ножен, и все они смотрели на сверкающее лезвие, качая головами с явным одобрением. Должно быть, сталь хорошая или работа дорого обошлась — Лионель в этом толком не понимал. Единственным, кто смотрелся несколько растерянным, был длинный нескладный отрок на пару зим старше Финерина на углу стола.       Лионеля заметили, как только он переступил порог, все взгляды устремились к нему, и стало очевидно необходимо сказать что-то. Хоть десять раз придворный чародей, но если что неладно, эти бравые ребята не побоятся хотя бы донести Инавиру — потом еще оправдываться, мол, твой же совет!       — Приветствую, господа, — кивнул он неожиданно уверенно. — Прошу, продолжайте. Я просто должен кое-что забрать.       К его собственному удивлению, этого вполне хватило — а еще, проходя мимо, он вдруг узнал отрока и, недолго думая, наклонился к нему, прихватив за плечо. Тот напрягся.       — Господин маг?       — Анкрет, ты так вырос, я не сразу тебя узнал, — заулыбался Лионель. — Скажи, твой господин ничего не велел мне передать?       Лицо отрока стало виноватым.       — Нет, господин маг.       — Ну как же, — протянул Лионель. — Он должен был оставить для меня… записку. Наверняка где-то у него на столе. Ну-ка, сбегай, принеси, я посмотрю.       — Но я не знаю, — начал Анкрет.       — Зато я знаю, — солгал Лионель. — Принеси бумаги с его стола, наверняка лежит где-то среди них.       Анкрет замялся, но ослушаться не решился — скользнул взглядом по стражникам, потом снова по Лионелю и, когда понял, что останавливать его не собираются, быстро вышел прочь. Лионель покачал головой ему вслед — оруженосец лорда Камелиана был хорош особенно тем, как легко попадал под его, Лионеля, манипуляции.       Если бы Лионелю и в самом деле нужно было найти что-то конкретное на столе Инавира, ему ни за что не справиться было бы без помощи, столько здесь оказалось предметов — начиная с мятых и скомканных листов бумаги и заканчивая металлической стружкой и испорченными заготовками для деревянных фигурок. К счастью, Лионелю было достаточно всего пары любых бумаг, исписанных его рукой — и он даже не стал доставать письмо для сравнения. В записях Инавира его встретила такая мазня, что с трудом верилось, что это действительно писал взрослый. Сам Лионель прошел этот этап всего через два месяца после того, как Дильмера заставила его ежедневно упражняться в чистописании!       Анкрет вернулся быстро. Запыхавшись, он влетел в комнату и протянул Лионелю ворох бумаг — очевидно, все, что нашел на господском столе — а потом, подумав, просто вывалил их на общий стол, заставив отступить разглядывающих меч стражников. Лионель пожал плечами и зашуршал документами, вежливо, но настойчиво отстранив от них отрока за тонкое, еще мальчишеское запястье. Здесь тоже сверять пришлось немного — почерк лорда Камелиана был куда мельче и с частыми грубо исправленными помарками, обычными для того, чья рука не успевает за мыслями. Лионель на всякий случай удостоверился, что красивых заглавных он тоже не рисует, и вздохнул с облегчением.       Не то чтобы он всерьез считал, что лорд Камелиан может оказаться автором того письма и, следовательно, отравителем собственной сестры, но до одури хотелось как можно раньше убедиться в его непричастности.       — Что ж, видимо, и впрямь не оставил, — наигранно вздохнул Лионель. — Молодец. Можешь уносить. И положи хорошо, как взял, мы ведь не будем разводить беспорядок твоему господину?       И, глядя на невдохновленное лицо оруженосца, чуть похлопал его по щеке.       — Давай, давай, нечего тут.       Когда отрок, обиженно сопя, потащил бумаги обратно к лорду Камелиану, Лионель обернулся еще немного на удачу пошарить на столе Инавира. Там нашлись множественные корявые солдатские рапорты и писанное рукою сенешаля письмо с благодарностью за спасение леди Кинлайс — ни одна строчка, ни одно слово даже близко не выглядело хоть рядом лежавшим с полученной Лионелем запиской. Стало быть, ни Инавир, ни его многочисленные стражники, ни сенешаль, ни Камелиан не были причастны.       Лионель попрощался с солдатами, которые уже начали беспокойно на него поглядывать, и зашагал к башне все так же ни с чем, кроме смутного беспокойства.       — Письма Дильмере Помнящий наверняка писал сам, — пробормотал Лионель, ставя ногу на нижнюю ступень. — Ведь не решился бы доверить писцу?       — Лионель!       Окрик издалека.       — Но смысл ему убивать дочь? Нет, не в этом дело — если бы он хотел убить, убил бы куда проще, правда?       Торопливый стук подошв вслед.       — От кого еще у Дильмеры могли быть письма? — продолжал бормотать он, не оборачиваясь. — И чьи еще письма я могу смотреть, ничего не объясняя?       — Лионель!       Он замер.       — Нет, не то, — поморщился. Вытащил из-за пазухи недавнее письмо и снова его развернул. — Как раз Маноре и не обязательно было умирать… А кому обязательно?       Рука хлопнула его по плечу.       — Чего тебе, Финерин? — вздохнул наконец Лионель, оборачиваясь.       Мальчишка, поравнявшись с ним, остановился, упер руки в колени, согнулся вдвое, переводя дыхание.       — Я тебя… по всему замку, — выдохнул он. — Там… Тебя Фициллис…       — Все для нее, — усмехнулся Лионель, пряча письмо.       — …и бабка Вешора.       Улыбка сползла с лица Лионеля.       Дом знахарки Вешоры, некогда построенный на отшибе, теперь стоял не так уж и далеко от центра — пожалуй, прямейшее свидетельство, как разросся город за последние полвека — но сейчас Лионелю и этот путь показался бесконечным. Камни мостовой выпрыгивали ему под сапоги, все торговцы города вдруг решили разгрузить телеги поперек дорог и, конечно, все окрестные дети назло смеялись и голосили совсем рядом, подтасовывая к его рою мыслей еще и свою бессмысленную суету.       Лионель распахнул обветшавшую дверь и вдруг закашлялся, лишь теперь заметив, как запыхался. Переступил порог, покачнулся, да так и уселся на стоящий в сенях сундук, рванул ворот камзола, пытаясь отдышаться — и лишь тогда услышал, как схлопотали на пол задетые его локтем метла с лопатой.       — Вот и тебя принесло, ни такта, ни чести, ни совести, — донеслось громкое размеренное ворчание из дальней комнаты. — Двадцать лет прошло — не изменился, еще двадцать пойдет — не изменишься, так и будешь грубиян, каких сыщи еще, потому что порода твоя такая.       Лионель окинул взглядом темные сени, всматриваясь в очертания сушащихся на стенах предметов.       — Так и ты не изменилась, бабка Вешора, — отозвался он как мог дружелюбнее. — Вон, смотрю, все по-прежнему у тебя, и сердца птичьи, и головы кошачи, и грибы мертвячьи — как ж ты в свои годы все еще от стражей бегаешь? Или они сами от тебя по кладбищу прячутся, не то заболтаешь до смерти?       — Голос-то возмужал, а слова мальчишеские, никакого в тебе нет уважения к моим годам и моему искусству. Говорила Дильмере, не бери эльфеныша, все они с придурью, да куда ей меня, деревенщину, слушать, тьфу!       — Где Фициллис? — посерьезнел Лионель, отряхивая одежду. Сам воздух в доме лип к телу и вписывался в ткань и в волосы.       Вешора наконец тоже вышла в сени — высокая, дородная, но сгорбленная годами на один бок, она возникла в дверном проеме, как сова в просвете между деревьями. Из-за ее спины пробивался только трепещущий свет лучины; ставни в доме, должно быть, были закрыты.       — У колодца, — медленно ответила она, тяжело глядя на Лионеля. — Я ее по воду отправила. А ты проходи, коль пришел. Мне ты что есть, что нету, да она уперлась — мол, покуда не глянешь, тело обмывать нельзя. Что ж, гляди.       Лионель, уже привставший было с сундука, сел обратно.       — Ч-чье тело?       — Трус, — скривилась Вешора и, ухватив Лионеля за острое ухо, потащила в комнату.       На грубой деревянной койке, вроде той, что Дильмера использовала для вскрытия тел, лежал труп женщины. Лионель зажмурился, но все же успел увидеть служаночью юбку, служаночий фартук и связку ключей от кладовых на поясе — а, найдя в себе силы вновь открыть глаза, поднял взгляд к лицу умершей.       — Малорта?       Служанка, которой он еще прошлым вечером благодарно пожимал руку, принимая корзинку с выпечкой, лежала перед ним бездыханной, да выглядела так, точно только что вышла с кухни — даже следы от муки остались на фартуке.       — Что с ней случилось?       — Фициллис мне ее на рассвете привела, — Вешора уже деловито завозилась в сенях, поднимая метлу двигая сундук. — У девки жар был сильный, она все воды просила да плакала. Я ей лечь велела, покуда травы завариваю, да только у меня еще ни одна настойка не поспела, как она глядь — и к творцам.       Лионель, дрожа, сделал шаг к койке.       — И, вишь, тепереча все ко мне. Дильмеры нет, ты бездарь, а другие городские травницы — молодухи, внуков не нянчивши, вот и кто, как не я?       В иное время Лионель, наверно, сказал бы, что единственное достоинство бабки Вешоры — кратчайший путь от замка до ее дома. Другие травницы наверняка и приветливей, и расторопнее, даром, что чуть менее опытны — но сейчас он молча вглядывался в неподвижное лицо служанки и был не в силах исторгнуть из памяти строчки вчерашнего письма, и сейчас лежавшего за пазухой. Маноре было умирать не обязательно. А Малорте? Еще вчерашним вечером она была весела и румяна — так что же случилось?       Лионель занес руку над телом — пропустить бы через него какую магию, глянуть, что будет, — да она так и замерла в воздухе. Черные метки, беспокойно коловшие с того мига, как он вошел в дом, медленно, но заметно протянулись дальше по руке. Недалеко, наверно, всего с ноготь, но ему вдруг почудилось, что так же удлинились и метки на груди и на боку.       Лионелю казалось, что он простоял так очень долго — как замер, так до конца времен больше не двигался; и вставало, и садилось солнце безумным калейдоскопом за пределами этого дома, и вращался, кренясь, мир, пока в бесконечном пламени не сгинул, а Лионель все так же продолжал стоять, не решаясь простереть руку над телом. А потом вновь раскрылась и закрылась дверь, и к злобному бормотанию бабки Вешоры примешался стук поставленных у крыльца ведер и тихий шепот: «Он здесь?»       И солнечный калейдоскоп с кружащимся миром сошлись на Фициллис, остановившейся у него за плечом.       — Что с ней было?       — Я не знаю, — прошептал Лионель, пряча руку с выползшими с ладони на пальцы метками за пазуху, к письму. Прикусил губу, на миг зажмурился, а потом поднял голову и солгал Фициллис прямо в глаза: — Я не чувствую здесь магии.