Та сторона

      Табурет пролетел круглую комнату башни, с треском ломающихся ножек ударился о стену и рухнул на пол грудой обломков. Следом полетела книга; из раскрывшихся страниц ее вспорхнули заметки, еще качавшиеся в воздухе, когда сама она, заломившись в корешке, стукнулась об пол. Раздался звон склянок в распахнутом шкафу — а потом одну из них от души швырнули об пол. Лионель замахнулся еще раз — и еще одна склянка осколками легла рядом с первой, и мутная настойка потекла по бликам стекла, заполняя трещины в плитах пола.       Не помогло.       Лионель вцепился в волосы, потянул за пряди, сдернул ленту, скреплявшую часть из них на затылке сзади, стиснул ее в кулаке, замахнулся было, чтобы тоже швырнуть. Остановился. Глянул на руку. Кулак окутался рьяным желтым огнем. От горящей ткани запахло дымом, от выдранных вместе с нею волос — противной палью. Лионель оперся на стол, свободной рукой что есть сил за край сжимая столешницу и чувствуя, как под пальцами тлеет и она.       — Что с тобой?       Лионель шумно судорожно вдохнул, будто все это время не дышал вовсе.       — Пошел вон, — процедил он на выдохе.       — Не пойду, — заупрямился Финерин.       Лионель не стал оборачиваться — только раз через плечо взглянул, как мальчишка усаживается на пол прямо на пороге, спиной подпирая закрытую дверь. Он занес было руки, чтобы скрестить их на груди, да и наверняка собирался спину выпрямить болезненно, и голову задрать, и исподлобья глядеть — совсем как сам Лионель иногда, — но все же просто обнял себя за плечи и опустил взгляд.       — За тебя сестра моя беспокоилась, — сказал тихо Финерин, пользуясь тем, что Лионель наконец затих и перестал крушить комнату. — Говорит, ты оттуда сбежал — из дома знахарки.       Замолчал — и в тишине, наконец установившейся после грохота опрокидываемых столов и стульев, после звона склянок и зеркал, после грохота ударяющихся в стены книг, чернильниц, кружек, амулетов, мисок, бутыльков, инструментов, шкатулок, корзин; после невнятных отчаянных возгласов, слышно стало дыхание Лионеля. Неравномерное, поверхностное, хриплое.       — Что с тобой? — повторил Финерин шепотом. — Ты же… ты ночами не спал, чтобы все здесь прибрать, а теперь…       И развел руками, словно разом указывая на всю комнату, выглядящую теперь почти так же плохо, как когда Лионель только приступил к наведению порядка. Или, может быть, даже хуже — после Дильмеры остался беспорядок спешки и пыльные полки старых, но целых вещей, после Лионеля — погром бессильной злости и осколки, обломки, обрывки.       — Пошел вон, — повторил Лионель громче. — Правда, Финерин, катись на сегодня. Приходи завтра; завтра, может, даже извинюсь и скажу, что не знаю, что это со мной было, завтра, может, даже по голове потреплю и найду тебе сладостей. А сейчас — пошел.       — Ты учить меня должен, — продолжил Финерин. — Тайны рассказывать и поручения давать, а ты!       — Хорошо!       Сдаваясь, Лионель обернулся, разжал руки, вскинув их перед собой открытыми ладонями — полетели на пол обгоревшие части ленты. Финерин поморщился и с опаской поднял глаза к глазам наставника, все еще колдовски-рыжим и безумно-расширенным, все еще с тем же болезненным выражением, все еще горящими так ярко, что не видно было ни зрачков, ни ресниц.       — Хочешь поручение, мальчик мой? Прямо сейчас?       Голос стал тихий, медленный, ласковый. Финерин осторожно кивнул.       — Умница. Иди-ка и найти Анкрета — может быть, знаешь его, оруженосец лорда Камелиана. Сюда звать не надо, но спроси, как он себя чувствует, если вам доведется поговорить. А если вдруг уже нет, передай, что я соболезную.       — Соболезнуешь… о чем? — голос Финерина дрогнул.       — Ты поймешь, если это понадобится. На обратном пути зайди ко мне, поройся по комнатам, где-то должны быть перчатки, неси все, которые найдешь. А теперь — пошел вон.       Лионель надеялся, что Финерин не слышал, как спустя несколько секунд в закрывшуюся за ним дверь ударилась книга. Он задержал дыхание, надеясь, что это поможет хоть сколь-нибудь — а потом все-таки схватил полупустой ящик с сушеными травами и, распахнув окно, швырнул его вниз. Смотреть, как травы разлетаются из него при падении, а сам ящик летит почти из-под самой крыши и постепенно исчезает из виду в поздних сумерках, пока наконец с грохотом не оседает у основания башни грудой досок, было недостаточно, как недостаточно было швырять книги, бить колбы, перевернуть вверх дном всю комнату; недостаточно было бы, наверно, и кожу с себя содрать, если бы Лионель не любил себя для этого слишком сильно.       Он облокотился на подоконник, миг подумал — а потом и вовсе уселся на открытом окне, свесив ноги наружу и примостив каблуки сапог на едва выступающем камне. Не легче было дышать вечерней прохладой, не выматывала вспышка гнева, не болели следы от ногтей на ладонях, к которым то и дело против его воли возвращался взгляд.       Он пожал руку Малорте прошлым вечером, почти ночью. К утру она бездыханной лежала в доме знахарки, а метки на его руках проросли под кожей еще чуть дальше, стоило только приблизиться.       Этим утром он потрепал по щеке Анкрета, а сейчас метки снова покалывало.       Или, может, ему казалось.       Лионель сцепил руки так, как совсем недавно держала его пальцы Фициллис, уже бессчетный раз убеждая себя — нет, она не касалась меток, тогда их на пальцах еще не было. Фициллис не могла быть в опасности из-за него, он бы ведь никогда не навредил ей, умышленно или нет. Снова почудилась горсть белых цветов в собственных ладонях, но теперь Лионель лишь головой помотал, прогоняя воспоминание — воспоминание ли?       Как это было связано с Фициллис?       Скрипнула, открываясь, дверь.       — Пошел вон, — повторил Лионель, не оборачиваясь. — Попробуешь до рассвета прийти еще раз — заколдую замок так, чтоб кусался.       — Не надо, господин маг, — прогудел Инавир. — Я только вот… привел. И сейчас же уйду!       Лионель вспрыгнул обратно на подоконник, чуть не задев макушкой выступ окна.       Вслед за Инавиром в комнату вошел коренастый старик, которого Лионель бы сначала принял за жреца какой-нибудь церквушки на отшибе мира — но потом он переставил через порог свои тюки, и все тут же встало на свои места: едва ли какой монах имел столько, сколько этот человек решил взять с собой. Лионель встретился с ним взглядом и состроил высокомерное лицо — теплые глаза старика под широкими кустистыми бровями, должно быть, всегда здорово располагали к себе людей, так что пусть не думает, что здесь будет так же.       — Это, — обернулся Инавир к гостю. — Это Лионель, господин придворный чародей лорда Помнящего.       Лионель, господин придворный чародей лорда Помнящего, продолжал высокомерно стоять на подоконнике.       — А это, — продолжил было Инавир.       — Мне все равно, — перебил Лионель. — Ты хотел уйти. Уходи.       Инавир замялся.       — Еще кое-что: это насчет письма.       Лионель спрыгнул в комнату и, обойдя россыпь битых склянок, остановился прямо перед Инавиром. Тот сделал шаг назад и примирительно поднял перед собой ладони.       — Я подумал… Ты его переверни. Вдруг оно там подписано.       Лионель глубоко вдохнул, так глубоко, как только позволяли ребра и диафрагма — а потом медленно-медленно выдохнул.       — Мне очень хочется тебя ударить, — тихо признался он. — Поэтому… иди, просто иди.       Инавир не стал искушать его дальше — действительно просто вышел, даже не прощаясь, и Лионель остался один на один с незнакомцем. Тот ногой отодвинул от порога один из тюков и посмотрел на Лионеля с настойчивым ожиданием, бровь приподнял, будто намекая вспомнить о манерах. Когда убедился, что память о них Лионелю даром что не отшибло, начал сам:       — Я действительно хотел бы представиться, юноша.       — Представишься, — пожал плечами Лионель. — Но чуть погодя. Стой тут.       Он прошел в центр комнаты, примерился было сдвинуть тяжелый дубовый стол, а потом отступил назад и взмахнул рукой. И стол, и небольшой ковер под ним с шорохом отъехали к стене, и Лионель изо всех сил задавил сомнение, не было бы ли крушить комнату удовлетворительнее, если бы он сразу вспомнил про этот трюк. Под ковром открылись взгляду выцаранные на полу руны — небольшой круг, замкнутый ими, в центре не имел одного камня, выбоина из-под которого была заполнена смешанной с землей золой.       — Вставай сюда, — распорядился Лионель, кивая на круг и подбирая у стены небольшую книгу. — Вещи оставь у порога. Сапоги тоже.       — Ты со всеми так знакомишься? — поинтересовался гость, разуваясь. — Не самый обычный способ. Что здесь произошло?       И укоризненно развел руками, словно еще надеясь, что Лионель просто не заметил, насколько разгромлена комната, но, обратив внимание, будет встревожен и обязательно найдет причину. А потом еще и всем виновным вручит по венику и тряпке и заставит все тут хотя бы прибрать и вымыть — с потрепанной мебелью, так уж и быть, ужиться можно.       — Из круга не выходить, — пробормотал, словно не слыша его, Лионель, подбирающий у другой стены шкатулку. — А это — надеть.       И передал извлеченный из шкатулки резной деревянный амулет на стальной цепочке.       — А это? — уточнил гость, кивая на еще один, который Лионель, освобождая руки, повесил себе на запястье.       — А это тебе не надо.       Лионель остановится прямо перед ним, лицом к лицу так, чтобы теперь их разделяла только руническая вязь на полу. Он пошевелил пальцами, и в золе на месте выбитого камня занялся огонь, которому не нужны были ни дрова, ни фитиль; он, наверно, горел бы и в пустоте Бездны, без кислорода и основания. Установилась тишина. Гость поглядывал попеременно на руны, на амулет на собственной шее, на раскрытую книгу в руках Лионеля, на бьющееся рядом пламя — по команде и осторожно обошел огонь кругом, и ладонь в его дыму подержал, и рун кончиками пальцев коснулся.       И ничего не произошло.       Лионель протянул было руку, тут же ее отдернул, переложил книгу из чистой руки в руку с метками, чистую критически осмотрел и и протянул уже ее.       — Меня зовут Карос, — наконец представился гость, с некоторой опаской пожимая холодную ладонь. — И, между прочим, юноша, я прибыл по приглашению лорда Помнящего занять место придворного целителя. Что это был за ритуал?       — Я искал у тебя колдовство в крови, — Лионель высвободил пальцы, не дожидаясь конца рукопожатия, закрыл книгу и отступил на шаг. — Инавир бы не привел сюда предателя, но не проверить было нельзя. Считай, что на твой счет я убедился.       Стянул у него с шеи амулет и вместе с собственным снова бросил в шкатулку. Книгу прижал к груди, а шкатулку пристроил в ближайший шкаф с травами, благо, открывать не пришлось — сорванная дверца с подпалинами грустно качалась, уже полуоткрытая, на одной петле.       — Предателя? — переспросил Карос, натягивая сапоги. — Ты ж проверял, не колдун ли я?       — Одно и то же, — пожал плечами Лионель, взмахом освободившейся руки гася пламя и возвращая ковер на его место поверх рун. Карос, едва не споткнувшийся о скользнувший на место ковер, выпрямился, уперев руки в бока.       — Если тебе так нужен предатель, а быть предателем — то же самое, что быть колдуном, то рискну предложить тебе зеркало.       Лионель поймал его взгляд и спокойно указал на осколки, покоящиеся у рамы полноростового зеркала у противоположной стены. Разбивший его подсвечник так и валялся рядом.       — Знаешь, чем плохо быть единственным целителем в замке? — спросил он, дождавшись, чтобы Карос проследил за его жестом. — Никто не знает, как тебя лечить, если ты внезапно превращаешься в жабу.       — Разве превратившихся жаб несут целителю? Юноша, я думаю, хороший чародей справится с этим куда лучше.       — Хороший чародей может разве что из одной жабы сделать две, да только обычно жабы этого не ценят.       — Понял, юноша, понял! — поднял руки, посмеиваясь, Карос. — И где ж мое болото, чтобы в нем по-жабьи радоваться чему-нибудь вдали от твоих глаз?       Лионель незаинтересованно пожал плечами, все еще обнимая книгу.       — Главное — чтобы ни ноги твоей не было в комнате под крышей. Это башня Дильмеры, и наверху была ее комната, и ее комнатой она и останется, и башня ее башней тоже останется, но, так и быть, спорить с Помнящим я не стану; если он хочет, чтобы ты был тут — что ж, будь. А я буду у себя. Если придет искать меня Финерин, мальчишка-маг, скажи ему это.       И оставил Кароса обживаться посреди разгрома.       Финерин действительно вернулся позже, всего малость разминувшись с Лионелем, обошедшим по пути в свои комнаты коридоры нескольких этажей — он продолжал надеяться, что это его, наконец, измотает до усталого безразличия, но даже и впрямь вымотавшись думал лишь о том, что совсем ничем не воспрепятствовал новому обитателю замка. Просто пустил незнакомца в башню и просто его там оставил — в башню пустил, в башню Дильмеры, туда, где должна была обретаться только она и только Лионель! Даже если только воспоминаниями и о ней, и о прошлом себе, все едино.       Финерин вернулся позже, но всего чуть позже после того, как Лионель закрыл дверь и как раз подумывал, что нужно все же когда-нибудь починить им же расплавленный замок. Финерин принес три пары найденных в этой же комнате перчаток и новость о внезапной гибели Анкрета. Лионель только головой качал, выбирая из перчаток самые плотные и старательно игнорируя ощущение расползающихся по коже меток — и желание с досады от собственной правоты разгромить еще что-нибудь.

***

      Никто Лионеля, конечно, не спрашивал, но все это было неправильно и глупо.       — Если уж решили выдать Забывшим право солдатами обзавестись, стоило это сделать тихо, чтобы они каким-нибудь деревенщинам вручили по паре тупых мечей, да на этом дело и кончилось, — ворчал он, шагая по размокшей от недавнего дождя грязи и скользкой траве и кутая голову в длинный шарф. — Поэтому этот ваш турнир… они потом у нас же учиться захотят. Мы сами себе виселицу строим!       Шагающий с ним бок о бок Инавир шумно вздохнул и пожал плечами.       — Не мое это дело — решать, — прогудел он. — И хорошо, что так, а то я б чего не так обязательно…       — Ты и не участвуешь? — перебил его Лионель.       Инавир головой покачал.       — Нет, только лорд Камелиан. Мне не приказано.       — Ты мог бы попросить.       Инавир с досадой махнул огромной рукой — Лионель только порадовался, что теперь эта рука не пыталась опуститься ему на плечо.       — Зачем? Меня моя стража и так уважает. А все эти ваши дипломатические расшаркивания… в караулке говорят, так и лорд Камелиан там только потому, что лорд Помнящий должен кого-то выставить. Иначе, мол, не вежливо, если только сидишь и смотришь.       — В караулке, значит, прямо так и говорят? — усмехнулся Лионель. — А сам что думаешь?       — А сам не думаю, — честно признался Инавир. — Я несведущ, а среди моих стражников есть те, кто думает, и есть даже те, кого такому учили. Зазря, как по мне. Хорошим стражникам делать надо, что приказано, а решают пусть ты и вроде тебя.       Инавир ускорил шаг, и Лионелю тоже пришлось, хотя теперь стало почти сложно не отставать от него.       — Могли хоть день получше подождать, — Лионель поежился и сунул руки, и без того скрытые толстыми кожаными перчатками, поглубже в карманы. — Всю ночь лило, и вечером наверно тоже польет, и вся моя работа насмарку пойдет тогда.       День выдался тусклым, небо было грязное и лохматое, земля сырая и топкая. Дуло. Один из тех мерзких дней, которые лето обычно берет взаймы у осени, да потом и не возвращает, неприятный и скользкий, и его бы пролежать весь, да нельзя.       Замок высился в отдалении, стены его еще можно было хорошо рассмотреть, а вот домики у них едва угадывались — для турнира выбрали поле подальше от стен и, как с удивлением узнал Лионель, заранее подсуетились возвести трибуны. Все-таки лорд Помнящий не потерял головы и явно намеревался не только не впускать своих подопечных противников с оружием за стены или городскую черту, но и даже не дать им хорошо рассмотреть дома и дворы у стен. Или, может быть, немного потерял, потому как с такой подготовкой словно бы пытался не ударить перед Забывшими в грязь лицом. Как с равными, право слово…       — Ты хорошо высушил турнирное поле, — уважительно отозвался Инавир. — Лошадям так будет легче. Вот это я понимаю — колдовство!       — Я очень рад за лошадей, — вздохнул Лионель.       Они удалялись от поля и трибун к разбитым поодаль шатрам. Большей частью они были невзрачные и кучно поставленные — немудрено, что посланцам Забывших хотелось держаться вместе, — но три на первой линии сразу бросались в глаза. Яркие, высокие, с вычурной вышивкой и флажками у ската крыши, похожие на диковинные колокола, они отводились лорду Камелиану, замковой страже и некоторым приближенным лорда Помнящего. Лионель остановился перед крайним.       — Ты остаешься что ль? — удивился Инавир. — Тебя ж того, больше не держат. Приказ ты выполнил; можешь вернуться в башню, если хочешь.       — Я вызвался заменить Анкрета, — Лионель взялся за полог. — Если уж Камелиан решил, что ему обязательно нужно покрасоваться — так тому и быть. Было бы перед кем, конечно. Забывшие — неблагодарные зрители.       — Ты — и подменяешь оруженосца? — нахмурился Инавир.       — Я его друг, — выпалил Лионель заготовленный ответ. Умолк — а потом снова затараторил, пытаясь скрыть поспешность: — Друг. Я. Для Камелиана. Как друзья, мы…       Выдохнул. Инавир, кажется, передумал уходить.       — А ты ведь сын Забывшего, — ухватился Лионель за случайное воспоминание. — Наверно, из твоей родни кто-нибудь приехал? Поэтому на поле не выйдешь, чтобы своих не задеть?       И неопределенно махнул рукой нагромождение серых безликих шатров.       — Нет, — беспечно покачал головой Инавир. — Отец давно умер, а прочим дела нет ни до меня, ни до Помнящего. Я не жалуюсь. Сам знаешь, что такое родство доверия не добавляет.       — Да уж, — наконец улыбнулся Лионель. — Я уже тебе рассказывал, я с Дильмерой даже спорил, что тебя из-за этого из замка выкинут!       Инавир поднял брови.       — Ты ничего не говорил мне.       Лионель выпустил из руки полог шатра, так его и не отдернув.       — Мы сидели в трактире, — начал он, чувствуя себя круглым дураком. — Пили и разговаривали, тогда, перед приездом послов… Ты мне вчера утром сказал, что помнишь это!       — Мы вчера говорили только вечером. Когда я привел господина целителя.       Лионель рывком откинул полог и нырнул в мрак шатра, не дослушав — а ну как сейчас еще окажется, что и после смерти Дильмеры они только теперь первый раз разговаривают, и что Лионель вовсе не Лионель, и что небо не сверху, и мало ли что еще. Остановился. Заморгал. Прислушался. У Инавира была хорошо различимая твердая поступь — Лионель слышал, как он потоптался на месте, но так ничего не предпринял и вслед ему ничего не бросил, а просто двинулся дальше. Должно быть, к своим очень уж сведущим ребятам из караулки!       — Этот несносный мальчишка, Анкрет, так и не явился, — произнес вместо приветствия лорд Камелиан, отставляя меч в ножнах к центральному столбу, держащему всю конструкцию цветастой ткани, и оборачиваясь к Лионелю. — Где, ты говорил, он прохлаждается?       Лионель, чьи глаза еще не успели привыкнуть к полумраку после пусть и серого, но достаточно яркого дневного света, прищурился — а потом принялся с остервенением тереть лицо ладонями, пока под закрытыми веками яркие вспышки каскадом не посыпались. Освещение сыграло с ним злую шутку, и вдруг показалось, что лорд Камелиан тоже всего лишь уплотнение теней, всего лишь призрак — как тот, что объявился на пороге в ночь, когда Лионель получил письмо от предателя.       — Дома. Я уверен, завтра объявится.       Если уже навесил на шею одну неподъемную ложь, то не так уж важно, со сколькими идти ко дну.       Лорд Камелиан сделал шаг навстречу Лионелю, и тени-обманщицы отступили. Перед ним стоял просто человек с по-человечески уставшими глазами на по-человечески непрозрачном красивом лице.       — Неважно выглядите. Уверены, что вам стоит сражаться, милорд?       Лорд Камелиан нахмурился и потер лоб рукой.       — Уверен, что мне не стоит отказывать отцу. Могу я рассказать тебе кое-что? Только пусть это останется между нами.       — Разумеется, милорд.       Лорд Камелиан едва заметно поморщился, будто это слово каждый раз втыкало ему иглу под кожу и сейчас наконец попало в особенно чувствительный нерв, но ничего не сказал.       — Отец очень на меня зол, — прошептал он, останавливаясь лицом к лицу с Лионелем так близко, что Лионель чувствовал на губах его дыхание. Будь перед ним кто-нибудь другой — он бы, возмутившись, отступил, но сейчас только навострил уши. — И за этот договор с Забывшими, из-за которого мы все устроили, и за то, что я не нашел похитителей Кинлайс, и… за вещи, которых я не понимаю.       Запнулся, на мгновение взгляд его метнулся в сторону, потом он вновь совладал с собой, вернул глаза к глазам Лионеля, снова отвел, да так и не поднял еще раз. Зато крепко сжал руки Лионеля чуть повыше локтей.       — Отец сильно устает, много всего случилось, наверно, дело в этом. Или, может, годы, — совсем уж виновато и совершенно на себя не похоже пробормотал лорд Камелиан. — Но иногда мне кажется, что он как Кинлайс. Она иной раз видит и слышит то, чего на самом деле нет, и хотя он ни разу не вел себя схоже, меня не покидает чувство, что что-то не так. Иной раз он зол на меня, но я не могу сообразить, за что; иной раз мне кажется, что он словно узнает меня чуть меньше. Или, может быть, просто я перестаю понимать его или что-то еще, я не знаю, словно бы что-то происходит, но я не вижу, что именно, а он видит.       Лионель продолжал стоять в тишине. Ему было, что сказать — что лорд Помнящий, должно быть, каким-то одному ему известным образом догадался, что казненная Манора не была предательницей, и теперь подозревает собственного сына; сказать, что обещать войска Забывшим действительно было глупо; сказать что если бы лорда Помнящего травили, как его дочь, он бы не отделался чем-то лишь едва заметным. Но Лионель только покачал головой.       — Я успел поговорить с Дильмерой, — продолжил лорд Камелиан. — Она сказала, что мне не следует волноваться, что помощь ему не нужна. Я не хочу, чтобы что-нибудь предпринимал и ты — если попадешь под горячую руку, едва ли я теперь смогу тебя вытащить, как раньше.       Лионель против воли улыбнулся, когда потревоженные воспоминания дернулось в трясине памяти — лорд Камелиан, заводила их скромной компании, в детские годы действительно умел вывернуть любую общую выходку так, чтобы получиться единственным виноватым, которого любящий отец, конечно же, не накажет.       — Мне просто было нужно, чтобы кто-нибудь кроме меня знал. Кто бы ни сходил с ума, я, отец, мы оба или никто, пусть я лучше сам тебе об этом расскажу. Тогда, возможно, ты останешься на моей стороне, когда и если что-нибудь случится.       — Я всегда буду на твоей стороне, Камелиан.       И, сбросив его руки с локтей, неуклюже обнял его под такой же тихий растроганный смешок:       — Напомни мне проследить, чтобы от тебя и твоей предвзятости никогда не зависело никакое правосудие.       Всего парой мгновений позже снаружи шатра раздались, приближаясь, все те же хорошо узнаваемые твердые шаги Инавира и голос сенешаля, и Лионель понял: самое время лорду Камелиану облачиться в его вычурные парадные доспехи и показаться у турнирного поля. Должно быть, осталось меньше получаса, прежде чем прибудет сам лорд Помнящий, и около часа, прежде чем протрубят о начале турнира — хотя и турниром-то это назвать у Лионеля язык не поворачивался, право слово, смешно же: лорд Камелиан, которого с детских лет растили воином, да кучка деревенщин, только на днях одаренная чем-то поострее мотыги и подлиннее ножа.       — Мне жаль вашего противника, милорд, — усмехнулся Лионель, отступая. — Постарайтесь не угробить несчастного.