Та сторона

      Лионель не был слишком заинтересован в турнире. Возможно, будь это столица или хотя бы достаточно крупный город Империи, где можно было бы рассчитывать, что на поле встретятся хотя бы два равных соперника, он и нашел бы это интересным. Все равно, конечно, не слишком, потому что развлечение грубое, но теперь, глядя, как мужчины в непривычных доспехах — кто-то добыл стальные латы, кто-то довольствовался кожаной броней разной степени потрепанности и даже ею очевидно гордился — выезжают на поле, причем кое-кто и в седле нетвердо сидит, сил не нашел даже на грустную усмешку. Раздай крестьянам мечи — и получишь просто крестьян с мечами.       — Их немного, — прозвучал скучающий голос леди Кинлайс с балкончика над головой Лионеля.       — Я думала, больше будет, — вторила ей неизменно сопровождающая госпожу Фициллис. — Столько зрителей…       — Им у себя скучно, — пожал плечами Финерин. — У них ни турниров, ни казней, ни ярмарок, к ним даже караваны не ездят — боязно. Где еще развлечься?       Финерин сидел рядом с Лионелем — они заняли длинную скамью под самым балконом наследницы; Лионель намеренно настоял на этом, потому что одно присутствие леди Кинлайс оберегало места вокруг них от чужаков, да и от своих тоже — стражники Инавира ревностно следили, чтобы никто из незнакомцев или даже недостаточно доверенных лиц не смел приближаться к госпоже. Помнящий, конечно, приказал — сам Инавир бы не додумался, а лорд просто настолько боится за дочь, что готов отгонять от нее собственную тень. Что там, Лионелю и Фициллис пришлось приложить усилия, чтобы провести сюда Финерина! Инавир мялся и так, и этак, мол, не положено, чужой, даже если брат компаньонки, даже если ученик чародея, и сдался лишь когда сама леди Кинлайс поманила мальчика, а потом и вовсе велела Инавиру скрыться с глаз — решительно, как прежде, как до болезни. А потом в обиде ножкой притопнула — как в худшие из дней, когда даже собственное имя с трудом вспоминала. Но даже это заставило Лионеля и Фициллис переглянуться с едва заметными улыбками — пусть остается при ней детская обидчивость, пусть остается бессильный гнев, по крайней мере она больше не плачет беззвучно, глядя в одну точку, потому что видит в ней что-то, чего там никогда не было.       Так и вышло, что вокруг балкончика образовалось несколько пустых скамей, на одной из которых и обосновались Финерин, в предвкушении то и дело подскакивающий на месте, чтобы рассмотреть поле, и Лионель, разлегшийся на свободной части скамьи.       На противоположной стороне трибун балкончик лорда Помнящего кишел людьми.       Казалось, все готово, да только будто по какой-то заминке веселье все не начиналось — не звучали трубы, не выходил к толпе глашатай, а над гомонящими трибунами свистел ветер и кружили, чуя будущую кровь, редкие вороны. Финерин, который то взбирался с ногами на скамью, то выбегал к самому краю поля посмотреть, кто чем занят, наконец устал — и принялся досаждать Лионелю, провожающему глазами уже который круг черных птиц в небе.       — Карос говорит, что ты его на колдовство проверял, — начал Финерин, болтая ногами. — Что руны были, амулеты и огонь. Три раза мне в подробностях пересказал! А ты ж говорил, что ерунда все это.       — Все ерунда, — повторил Лионель. — У меня было время познакомиться с записями Дильмеры, так что теперь я точно уверен: это просто чтобы взмутить воду. Руны в круге на полу не настоящие, амулеты не настоящие, огонь не обязателен, и сапоги можно было не снимать, и в круг не становиться.       — Тогда зачем все это? Красуешься?       — Отвлечь, — пожал плечами Лионель. — Можно делать что угодно, пока это отвлекает твою жертву. А когда она выдохнет, когда решит, что проверка окончена, ты жмешь ей руку — и в этот момент книга в другой твоей руке все чувствует. Так много кто делает.       — Но почему именно так? — упрямился Финерин. — Его напугал огонь! Если ты так со всеми будешь, то всех распугаешь.       — Я не знал, что еще придумать, — признался Лионель. — Была б на его месте девица, я б изобрел чего позабавнее, а так…       Лионель поднял к глазам свои скрытые перчатками руки — теперь только так, пока он не убедится, что ему показалось, что связи между скорпостижной кончиной всех, кто имел неосторожность прикоснуться к меткам раскаянья на его руках, на самом деле нет. Скосил взгляд на чистые ладони Финерина.       — В следующий раз научу тебя, идет? Сам будешь всех проверять       — Правда? — просиял Финерин. — Да я ж смогу… Я смогу…       Прозвучал первый сигнал труб и Финерин, думать забыв про колдовские проверки, весь вытянулся в струнку. Интересно, как скоро можно будет спихнуть на него обязательства по наблюдению за пламенем в подвалах?       Лионель почти не смотрел, как съезжаются с копьями наперевес новоявленные рыцари. И, слыша реакции зрителей, мог легко сказать, что немного пропустил. Разочарованный вздох — уроненное еще до стычки копье, глухой стук и редкие восклицания — без посторонней помощи выпавший из седла всадник. Финерин рядом заметно сник.       — Я начинаю понимать, — потянулся Лионель. — Помнящий хорошо придумал.       — Плохо он придумал, — надулся Финерин. — Смотреть не на что. Я-то думал!..       — Это нам с тобой смотреть не на что. Но сейчас выедет на поле лорд Камелиан…       — И его поединок закончится так же быстро, потому что противник хуже мешка соломы.       — Именно! — Лионель даже приподнялся на локте. — И Забывшие увидят, какая невероятная пропасть между тем, чтобы иметь солдат, и тем, чтобы иметь хороших солдат. Увидят — и смирно сядут обратно по своим владениям, пусть и с мечами, пусть и годными, чтобы прогнать пару бандитов, особенно если вас дюжина. Заткнутся лет на десять, а то и больше — ведь Помнящий дал им солдат, все как запрошено! — а что солдаты эти не годятся никуда, то не его вина.       — Будь я на месте лорда Камелиана, мне было бы неловко в этом участвовать, — перегнулась к ним с балкона Фициллис. — Это как вызвать дите на кулачный бой, а потом хвастаться победой.       — Камелиан не хотел, — вздохнула Кинлайс, тоже выглядывая вниз. — Камелиан хотел сидеть с нами, но папенька приказал, а папеньку должно слушать.       Лионель поерзал, укладываясь на скамье поудобнее, да замер, глядя в высокое небо, серое, но все же чуть посветлевшее в сравнении с мрачным утром. И вороны, вороны в нем — иногда и падальщики ошибаются. Если несчастный, кому выпало съезжаться с лордом Камелианом, будет достаточно удачлив, сможет заработать поражение без особенных травм. Лионель как раз прикидывал, сколько же всего участников и как быстро все это закончится — успеют ли они вернуться в замок к горячему ужину? — и стоило ли возведение трибун и расстановка шатров всего этого, когда Финерин оживился:       — Смотри, лорд Камелиан!       Для лорда Камелиана, конечно, ему не было жалко ни возведенных трибун, ни поставленных шатров, ни даже собственного утра, потраченного на бесконечные руны — лучшего способа высушить после дождя поле он не знал. Пришлось изрядно поползать по холодной земле, но и легкая боль в коленях и спине были вполне приемлемы, если это для Камелиана.       — Смотреть-то не на что, — проворчал он. — Какая разница, насколько он хорош, если его противник должно быть изо всех сил старается из седла не выпасть раньше времени?       — Съезжаются, — скучающе отозвалась сверху Фициллис.       Лионель слышал топот копыт, всхрапывание коней, чуть озвончившийся гомон толпы приезжих зрителей — хоть на сына лорда Помнящего, своего будущего господина, посмотрят, и то проку больше, чем от всех остальных бездарей. Он как раз прикидывал, стал бы их сомнительный турнир лучше, если бы к участию обязали еще по меньшей мере Инавира и Фициллис — или хотя бы только Инавира, капитан замковой стражи тоже не последний человек, пусть учатся уважать, — когда вдруг сверху сдавленно пискнула леди Кинлайс, а с арены раздался треск ломающегося копья — а потом удар тела о землю. Беспорядочно пробежавший по трибунам вдох — и тишина.       — Я просил его быть нежнее, — поморщился Лионель. — Вот, пожалуйста, покалечил кого-то ненароком.       И трибуны загалдели — смешались вскрики, вздохи, возгласы, оборвался сигнал трубы, кто-то повскакивал с мест, застучали сапоги; зашлась испуганным ржанием лошадь.       — Братец, — пролепетала леди Кинлайс.       — Ты видел, видел?! — Финерин схватил Лионеля за рукав.       Лионель поднял глаза мимо мальчишки, прямо на замерших на балконе Кинлайс и Фициллис, рывком подскочил, устремил взгляд к арене — и увидел распростертого на земле лорда Камелиана. На нем не было шлема, наследник, разумеется, должен был быть для всех узнаваем, но шлем и не спас бы — копье противника вошло ему в грудь, точно в ребра, так же, как в одном из своих кошмарных снов Лионель видел в этом месте меч. Камелиан лежал навзничь, Лионель видел, как мотнулась голова, как рука дернулась куда-то в сторону, да замерла на полпути, Лионель видел, что широко распахнутые глаза лорда Камелиана устремлены в низкое серое небо — и на воронов в нем. Рядом била копытами и вставала на дыбы его лошадь, а всего в нескольких шагах гарцевал на месте солдат, копье которого и нанесло страшный удар. Лионель беспомощно оглядел мельтешащих на трибуне людей — где же Инавир, арестовать мерзавца! — а потом вновь вернул взгляд к Камелиану.       Все уместилось в секунды. На балкончике над ним заволновалась леди Кинлайс, завертела головой по сторонам, схватилась за перила, и Лионель решил было, что сейчас Фициллис успокоит ее и уведет, когда Кинлайс вдруг вырвалась, одним махом перескочила через ограждение и, оступаясь, побежала вниз с трибуны.       — Камелиан! — снова вскрикнула она.       — Нельзя, госпожа! — в отчаянии заголосила Фициллис. — Вам нельзя это видеть!       — Найди ему целителя! — отозвалась Кинлайс.       Лионель вцепился в волосы. Нельзя, нельзя, нельзя! Кинлайс только начала приходить в себя, ей и вправду ни в коем случае нельзя было видеть кровь и смерть, это только подтолкнет ее к и так близкой потере рассудка! Дочь лорда Помнящего, которую прочили в наследницы титула из-за острого ума и твердого характера, могла потерять то немногое, что от них еще осталось — в то время как ее брат, которого признали ее достойной заменой за крепкую руку и отменное здоровье, теперь либо погибнет, либо на всю жизнь останется калекой. Всего один удар копья практически лишил лорда Помнящего обоих наследников!       — Найди Инавира, — рявкнул он Финерину. — Пусть схватит эту сволочь!       А противник лорда Камелиана как ни в чем не бывало проехал под воротами и покинул поле боя — победителем! — и Лионель дорого бы дал, чтобы хоть на миг взглянуть в его лицо. Но тот подошел к поединку основательно, и лицо его скрывал потрепанный стальной шлем — конечно, имя все равно узнают, все приезжие наперечет, но вдруг стало ясно, что произошедшее глубже победы на Камелианом, глубже сегодняшнего дня, глубже этого турнира, глубже истории с солдатами Забывших. Если предатель, которого Лионель так долго искал, действительно был настолько глуп, чтобы наконец показаться на глаза, это был он.       Он хотел броситься за Кинлайс — чтобы бегом, расталкивая людей, — да шаги на ослабевших ногах получались будто во сне медленные и нетвердые, когда он ступил на утрамбованную копытами землю арены, Кинлайс уже стояла на коленях возле Камелиана. Лионель ожидал, что она будет плакать, будет звать, будет трясти брата за плечи — но она просто смотрела в его неподвижное лицо, сложив руки на коленях и крупно дрожа. Почти такая же бледная и с таким пустым, неподвижным взглядом, будто это ее кровь растекалась по песку и мелким камням, впитывалась в подол легкого платья.       Лионель опустился на колени рядом, простер было руку над Камелианом, да в последний момент лишь неловко взмахнул ею у Кинлайс перед лицом — она словно не видела.       Толпа продолжала гудеть, кто-то поспешил покинуть трибуны, кто-то, наоборот, замер, точно завороженный. Будь Лионель на месте предателя — воспользовался бы моментом и растерзал бы всех, до кого смог дотянуться, но, увы, он был всего лишь собой, всего лишь стоял на коленях перед человеком, к чьим ногам был когда-то не прочь принести собственную душу, да теперь не знал, чем помочь; это Дильмера была травницей, это Дильмера умела лечить, это Дильмера все знала, а он-то всего лишь ученик!       — Господин придворный маг!       Лионель вздрогнул и почти инстинктивно зашарил рукой по земле — белые цветы, ему нужны были белые цветы, однажды ведь он их уже искал! Когда? Для кого? Они помогли?       — Какой приказ?       Вздрогнул снова и часто заморгал. Стражники, конечно. Почему они просят распоряжений от него, почему Инавир не с ними?       — Соорудите носилки, — услышал он себя со стороны. — И выдворьте лишних зевак. И Помнящему… Помнящему скажите, даже если он видел.       И все-таки простер дрожащую руку над Камелианом, двумя пальцами осторожно коснулся его лба — дыхание чуть замедлилось, а глаза под закрытыми веками перестали двигаться. Глубокий сон без сновидений лучше болезненного забытья?

***

      Всего было недостаточно. Недостаточно свежего воздуха, недостаточно света свечей, служанки недостаточно быстро несли бинты и горячую воду, Карос был недостаточно расторопен, а сам Лионель недостаточно полезен.       Камелиана принесли в его комнаты; Лионель сам воспротивился идее поднять его в башню поближе к комнатам целителя — идти дальше, а значит и дольше, да и где расположить раненого в разгромленной комнате? Да бесполезная городская здравница была бы лучше! И теперь темные комнаты с печальными шторами, тяжелым потолком и катастрофической нехваткой освещения, мрачность которых раньше разбавлял только сам Камелиан своим вкрадчивым, вызывающим иррациональное доверие голосом, стали еще мрачнее, стали теперь саваном, стали склепом, потому что теперь Камелиан лежал, не двигаясь, бледный до синевы, неподвижно, безмолвно. Живой, но куда больше похожий на себя мертвого из дурных снов Лионеля.       Карос извлек копье и смог остановить кровь, а теперь мешал что-то в ступке — слишком медленно, слишком безответственно медленно, преступно медленно! Дильмера бы запела заговор, который бы заставил раны затянуться, Дильмера бы не ждала служанок с кипятком, чтобы заварить очередной целебный порошок, она бы одним касанием нагрела всю колбу! Лионель не знал заговоров, но умел греть, и в его руках лопнули три колбы прежде, чем Карос вежливо, но настойчиво забрал остаток порошка обратно.       — Выйди, — велел ему лорд Помнящий, неподвижно сидящий в изножии кровати. — Твоя паническая беготня из угла в угол мешает гораздо больше, чем поможет любое содействие.       Лионель ослушался — сел на пороге, привалился спиной к двери и, сцепив пальцы в замок, снова уставился на Камелиана, но Помнящий не обратил на это внимания. Он показался чем-то похожим на Кинлайс — смотрел, не моргая, чуть выше головы собственного сына, взглядом пустым, неподвижным. Горе отца или досада повелителя, которого подвел лучший из рыцарей?       Лионель помнил этот взгляд и помнил что-то про похороны, но внезапно не мог взять в толк, кого же они хоронили, если пока что в мир иной не отошли ни Кинлайс, ни Камелиан. Когда это было?       Дверь приоткрылась тихо, никто даже не постучал — просто Лионель вдруг почувствовал, как уходит из-под спины опора — и в комнату заглянул Инавир. Оглядел тщательно замешивающего лекарство Кароса, неподвижного Камелиана и лорда Помнящего подле него, опустил глаза на Лионеля и кивнул в сторону — мол, выйди, поговорим.       Едва дверь снова закрылась, отсекая их обоих от мрачной тишины комнаты, Лионель схватил Инавира за ворот:       — Ты где был?! — зашептал он. — Где был, сволочь, почему тебя там, на поле, не было?!       — Я выяснил… — начал было Инавир. — Этого, как его…       — Где был? — повторил Лионель, отталкивая Инавира от себя и пропуская через кончики пальцев едва заметные искры. Даже такого колдовства было достаточно, чтобы глаза его зажглись колдовским рыжим светом. Инавир виновато опустил голову:       — Так это, господи маг, — протянул он. — Леди Кинлайс же уйти велела. Там, на трибунах, когда вы Финерина провели.       Лионель всплеснул руками:       — И ты что, действительно ушел?       — Леди велела, — пожал плечами Инавир. — Но я ж не снял посты. Мои люди остались на местах, так что вы были под защитой. А я ушел. Она так хотела.       Лионель устало сполз по стене и снова уселся на порог той же самой двери, но теперь уже со стороны коридора.       — Дурак. Твои люди без тебя заметались, да без толку, я на них пока не рявкнул, никто ничего не сделал. Да и то, знаешь, так медленно, так непозволительно медленно!       Лионель зажмурился и положил подбородок на колени. Его окрик может быть и сподвиг пару стражников — лица незнакомые, видимо, новобранцы, которые всего так боятся, что от любого зеваки приказ примут, покажись он им важной птицей — соорудить носилки, да перекладывать на них Камелиана они не брались, пока вместе с Фициллис не прибежал запыхавшийся Карос. Он повторил этим бестолочам все те же указания, что и Лионель, но, конечно, из уст придворного лекаря они были куда достовернее!       — Как он?       Инавир кивнул на дверь.       — Жить будет. Карос говорит, что если сразу не умер, теперь уже выживет. Только удар был очень сильным, таким, будто бы доспехов на нем вовсе не было. Позвоночник задел… кость такая в спине, очень важная, — пояснил он, увидев, как Инавир в недоумении сводит брови. — Словом, жить будет, но может на ноги никогда больше не встать.       Умолк. В тишине темного коридора по-прежнему было ничего не слышно из-за двери в комнаты Камелиана, а вот с дальней лестницы доносились голоса и даже музыка. Несмотря на произошедшее на жалком подобии турнира, жалкое подобие дипломатического вечера продолжалось, в отсутствие лорда Помнящего и обоих его наследников хозяйскую роль наверняка был вынужден взять на себя сенешаль замка. Лионель бы выгнал всех взашей прямо в сгущающиеся сумерки, мол, все, довеселились уже, да только таким образом обойтись с соседями-лордами, даже если и лордами Забывшими, Помнящий, видимо, не рискнул. Испугался, что обидятся и натравят на его земли свои нелепые новоиспеченные армии, или решил держать лицо?       Лионель вздрогнул. Сегодня, на простом ужине, его отсутствия наверняка никто или почти никто не заметит — тем более, что не явился и сам лорд Помнящий, — а вот завтра, когда с утра запланирована охота, а под вечер опять же жалкое подобие танцевального вечера, ему придется показаться на глаза. Наверняка сам Помнящий его и заставит, наверняка после провала Камелиана ему захочется предъявить Забывшим единственного колдуна в этих землях, его колдуна, напомнить, что даже если кто и отхватил себе разрешение вооружить каких-то крестьян и назвать это войском, это все равно ничего не дает, потому что ни одно войско не может сравниться с колдуном — и с силой в подвале, за которой этот колдун присматривает.       — Зачем ты пришел?       Инавир оторвался от созерцания макушки Лионеля.       — Я имя узнал, — прогудел он. — Финерин сказал, ты хочешь знать, как зовут человека, которому проиграл Камелиан.       — В какой он камере? — оживился Лионель.       — Ни в какой, — Инавир неловко потер шею. — Финерин сказал, что ты его за решетку хочешь, да только не злись, господин маг. Он ж ничего не нарушал. На турнирах съезжаются не руку друг другу пожать, и травмы бывают, и смерти, и даже влиятельный папаша от этого не поможет.       — Он не хотел, — повторил Лионель слова, сказанные леди Кинлайс за несколько минут до трагедии. — Как раз Помнящий и заставил… Как зовут его противника?       — Мавейлис. Младший сын лорда Забывшего с дальней приморской окраины — там из владений-то городок, три деревни, да скала над морем, и единственное его наследие — рассказы о былом величии. Он не опасен. Ему просто повезло.       Лионель стянул с левой руки перчатку, осмотрел чернеющие на коже линии меток раскаянья. Малорта, Анкрет — кто еще скоропостижно скончался вскоре после того, как пожал ему руку?       — Значит, судить Мавейлиса не за что? — еще раз спросил он.       — Решительно не за что.       — А на танцы он завтра приглашен?       — На танцы? — замешкался Инавир. — Да, должен, все, кто приехал с Забывшими… Ты танцуешь?       Лионель покачал головой и лукаво улыбнулся:       — Не в этот раз. По-моему, что-то не так с лодыжкой.       Тем вечером Лионель так и не спустился на торжественный ужин для трижды клятых гостей. Думал было всю ночь просидеть под дверью Камелиана, ожидая новостей, да спина затекла уже через четверть часа после того, как ушел Инавир. Поэтому ближе к полуночи Лионель все-таки вернулся к себе — толкнул дверь, расплавленный замок в которой так и не дошли руки починить, и, пройдя в комнату несколько шагов, обо что-то споткнулся.       На обгоревших остатках ковра, который он тоже так и не заменил на новый, лежал кверху лапками большой ворон — тот самый, которого Лионель когда-то зачаровал и подарил лорду Камелиану. Из груди птицы торчала стрела, точь-в-точь как у самого Камелиана копье, а шея была очевидно свернута, и скорее всего причиной смерти стало именно это. Лионель огляделся, но ни письма, как в тот раз, ни хоть самой крохотной записки. Это послание пояснений не требовало.