Та сторона

— Я надеюсь, это что-то важное, — зашипела Фициллис, схватив Лионеля за локоть и вынудив замедлить шаг. — Если ты вознамерился пристать к ней по пустяку, да еще и с самого утра… Лионель перехватил ее руку и поднес к губам — даже успел мимолетно коснуться грубых служаночьих пальцев прежде, чем Фициллис руку отдернула. Взгляд ее стал чуть растерянным. — Все для тебя, — заулыбался Лионель, склонившись в шутливом полупоклоне. — Только самые серьезные и самые важные просьбы к нашей юной госпоже. И даже не в самую рань, потому что наши дражайшие охотники уже успели отбыть. Фициллис недоверчиво покосилась сначала на свои пальцы, а потом на улыбающегося Лионеля. — Ты четверть часа назад места себе найти не мог, а теперь паясничаешь. Кот из дома — мышь в пляс? Лионель вполне искренне усмехнулся — лорд Помнящий действительно был похож на кота этим утром. Хмурый, особенно взъерошенный, хотя, наверно, приложил больше обычного усилий, чтобы выглядеть как подобает, раз уж пришлось на правах хозяина выезжать на охотничьи угодья с представителями лордов Забывших — вместо Камелиана. Лионель мысль эту прогнал, но если раньше, еще совсем недавно, еще когда сглупил и, не разобравшись, побежал с новостью про колдовской порошок прямо к Помнящему, он видел перед собой закрывающую небо скалу, то этим утром, на правах придворного чародея подошедший пожелать своему господину доброй охоты, он чувствовал, будто стоит перед замшелым валуном. Внушительно, но не скала — полнеба не закрывает, да и обойти можно. Лионель мысль эту прогнал, но она была слишком простой, чтобы уйти бесследно — перед ним был простой старик. Старик властный, крепкий, мужественно выдержавший натиск лет — но старик. Лионель не понял, чему удивился в первое мгновение — ведь, казалось, всегда знал, что он одних лет со своей лучшей советчицей и вернейшей соратницей, с его, Лионеля, наставницей Дильмерой. Той, у которой были тонкие седые волосы, той, что на старческий манер куталась в шали, той, у которой иногда дребезжал даже самый бодрый голос, той, которой, конечно, было еще слишком рано уходить — но которая уже ушла. — Мыши, — поправил Лионель. — Много-много мышей — и все пляшут. Но кот вполне успеет вернуться к сегодняшнему вечеру. Как это они его на столичный манер балом назвали — в нашем-то захолустье… Фициллис поджала губы. — Ты морочишь мне голову, — признала она. — Кинлайс, мыши, танцы, какое-то дело такой важности, что мне пришлось бросить стирку. — Морочу, а хотел бы кружить, — подмигнул Лионель. — Но ты вполне можешь вернуться к несчастной скатерти и все-таки героически спасти ее от пятен, а я буду очень-очень храбрым и сам поговорю с госпожой — как сначала и собирался. Фициллис отрицательно качнула головой. — Я знаю тебя с тех пор, самая маленькая из мантий, приготовленных к приезду из Империи наконец выбранного ученика придворной магессы, была тебе так велика, что приходилось помогать с закатыванием рукавов. Если бы не это, я уже со всех ног бежала бы жаловаться Инавиру на опасного безумца, который наверняка замышляет что-то против госпожи. Ты выглядишь и ведешь себя как безумец, говоришь странные вещи, а Финерин видел, как ты сегодня ты вернулся в замок под утро — с лопатой. Где ты был? Ворон лорда Камелиана не заслуживал быть брошенным дворовым собакам, поэтому теперь у него была могилка под одной из сосен в перелеске неподалеку — настолько далеко, насколько Лионелю было не страшно зайти одному в темный лес. — Закапывал твое ко мне доверие, — вздохнул Лионель и театрально смахнул несуществующую слезинку. — Иначе куда бы оно подевалось? — Ты не можешь ответить ни на один мой вопрос. Если ты и леди Кинлайс скажешь хоть что-нибудь не то, что-нибудь странное, что-нибудь пугающее, что-нибудь грубое, я тебя розгами выпорю, как последнего мальчишку. Лионель усмехнулся: — Если всего парочкой и помягче… Фициллис замахнулась было для пощечины — каков наглец! — но секунду спустя просто оттолкнула подальше лицо склонившегося к ней Лионеля и отвернулась. — Это не смешно, — пробормотала она. — Леди Кинлайс снова видит то, чего нет, ей снова кажутся тени и голоса… Тебе действительно будет лучше, если дело окажется достаточно серьезным, чтобы без нее было не обойтись, но недостаточно, чтобы ее взволновать. В комнатах леди Кинлайс было тепло — пылал камин — и чуть душно от благовоний. Фициллис пропустила Лионеля вперед и мягко прикрыла за собой дверь, так, чтобы не издать ни звука — да, наверно, бессмысленно, потому что и самый громкий стук не заставил бы леди Кинлайс повернуть голову. Она сидела в глубоком низком кресле, на коленях у нее лежала неоконченная вышивка, а пальцы даже сжимали иглу — но вторая рука, которая должна была бы держать пяльце, безвольно покоилась на подлокотнике, в игле не было нити, а сама леди Кинлайс смотрела вперед и чуть вверх, ровно на стык стены с потолком. Лионель проследил за ее взглядом, но ничего не увидел, ни блика, ни тени, ни даже маленького паучка, за которым госпожа могла бы наблюдать, зато вспомнил, как однажды ночью ходил по замку и так же пытался увидеть что-то в черных проемах замурованных дверей. Тогда начинала терять рассудок леди Помнящая, мать Кинлайс и Камелиана, — ей тоже мерещились голоса и странные тени, выходящие из некоторых дверей, тех самых, которые лорд Помнящий впоследствии приказал замуровать. Лионель той ночью обошел весь замок, и всматривался, всматривался своими колдовскими глазами, в которых магия, которые не врут — но ничего не видел. Голоса и тени существовали только в больном разуме леди Помнящей — и, конечно, после ее скоропостижной кончины их больше никто не видел. Никто, пока больше двадцати лет спустя про них не заговорила ее дочь. Было ли это фамильное безумие или с леди Помнящей… Лионель себя одернул — откуда было взяться в этих стенах предателю с колдовским порошком больше двадцати лет назад? — Миледи? — окликнула ее Фициллис. — У нее туфли блестят, — пробормотала Кинлайс. — На бантике мелкие камушки. Заморские. И чуть повернула голову, словно провожая глазами прошедшего мимо призрака в блестящих туфлях, которого ни Лионель, ни Фициллис не видели и видеть не могли. Они встретились глазами и Лионель покачал головой. Нет, колдовать над ней он не будет — даже если причиной помутнения разума и стал колдовской порошок, нынешнее ухудшение явно было следствием потрясения, которое не лечится ни наложением рук, ни щелчком пальцев. А если хоть крупица колдовского порошка в ее теле еще осталась, Лионелю тем более не следовало над ней колдовать — пусть лечит ее Карос своими настойками, микстурами, благовониями, чем еще! И пусть он же и отвечает, когда это не принесет результата, потому что если бы это можно было обратить, Дильмера бы справилась. — Миледи? У вас гость, — снова попыталась привлечь ее внимание Фициллис. — Лионель… вы его помните? Придворный маг. У него к вам очень важная просьба, миледи. Кинлайс скользнула взглядом сквозь него. Лионель поднял с низкого столика вторую вышивку, над которой, должно быть, работала Фициллис, повел над ней ладонью, постучал ногтем по натянутой ткани — и маленькая пестрая птичка вспорхнула с полотна в комнату. Кинлайс тихо ахнула — и наконец глянула сначала на нее, а потом и на вошедших почти осмысленно. Протянула руку — и птица, повинуясь приказу Лионеля, села ей на ладонь, а потом вспорхнула на плечо, распушила разноцветные перья и даже разрешила осторожно погладить себя пальчиком. Может, после ворона Камелиана это было не лучшим выбором. — Просьба? — наконец отозвалась леди Кинлайс, снова поднимая на них глаза. — Вы, оба, идите к папеньке. Мне странно с головой. Я не смогу помочь. — Сможете, — доверительно кивнул Лионель. — Я всего лишь хочу одолжить ваше платье. — Какое еще платье?! — Фициллис схватила его за ворот. — Ты сказал, это важно! А сам… И, не найдя слов, встряхнула. — У меня красивые платья, — тихо сказала Кинлайс. — Очень красивые, — поддакнул Лионель через плечо Фициллис. — На один вечер. Можно? Я верну! Кинлайс медленно встала с кресла. Игла и пяльцы соскользнули на ковер. — Пойдем, — махнула рукой вглубь комнаты. — Я могу помочь с платьем! Я могу! Обернулась с порога гардеробной — и робко заулыбалась. Фициллис разжала пальцы. Что еще она была готова спустить Лионелю с рук, если это хоть немного расшевелит Кинлайс? — Миледи? — Пойдем, ты тоже, — снова махнула рукой она. — Пусть примерит. Иначе неясно. Гардеробная казалась тесной от множества нарядов — на скромный взгляд Лионеля их здесь было куда больше, чем требовалось пусть и знатной, но не выезжающей на светские вечера даме, которая сверх того уже больше года боится толком показаться на люди, — и все-таки у одной из стен разместилось узкое высокое зеркало. Кинлайс шагнула вперед первая и протянула руку в ворохи цветной ткани справа от себя, сразу под широкополой шляпой с нежной голубой лентой. Лионель и Фициллис замешкались на пороге. — И сдался тебе гардероб госпожи, — проворчала Фициллис. — У меня тоже платья красивые. Да, золотыми нитями их не шили и из столицы не везли, но… — Красивые, — просто согласился Лионель и понизил голос: — Красивые платья для красивых форм. У меня таких нет. Фициллис возмущенно вдохнула, отвела глаза, густо покраснела и закрыла лицо руками. — У тебя на уме что-то очень дурное, — пробормотала она и Лионель беззаботно хихикнул. — Смешные платья? — обернулась на них леди Кинлайс. — Замечательные, — заверил ее Лионель. — Поможете мне выбрать? Леди Кинлайс взглянула на него немного осмысленнее, оглядела, словно вновь увидела, чуть призадумалась — и вытащила на свет одно. — Тебе пойдет красное. Хорошо к светлым волосам. Еще раз оглядела Лионеля и платье в своих руках. — Фициллис? Принеси бинтов. Фициллис, все еще красная до корней волос, почти выскочила за порог гардеробной — просить ее дважды было не надо. — Бинтов? Кинлайс провела по шитому незамысловатым узором вырезу платья. — Иначе будет висеть на груди. Помедлила. — Зачем тебе платье, Лионель? У тебя красивые камзолы. А если пытаешься кого обмануть, то не надо — он все равно после свадьбы поймет. Установилась секунда тишины, но лишь секунда — Лионель был готов к этому и еще многим другим вопросам. Этой ночью, в полном одиночестве и при свете одной только колдовской стрекозы копая в сухой земле могилу для ворона — для собственного колдовского творения! — он передумал достаточно вещей. — Это будет шутка, — предложил он заготовленное объяснение. — Мне надо кое-кого разыграть, всего на один вечер! Поэтому лучше, если это будет платье, которое вы давно не носили и которое мало кто помнит. Кинлайс продолжала смотреть сквозь него и Лионель не понимал — она не верит или снова не слышит и не слушает, замерев, как всего несколько минут назад, пойманная в свои разрозненные мысли. — Злая шутка, — признал он. — Но она над человеком, который сделал Камелиану больно. Над человеком, который заслужил. — Можешь взять мои румяна и заколки, — взволнованно разрешила Кинлайс. — И пудру. Чтобы твоя шутка точно удалась. Хочешь туфли? Там нет заморских камешков, но они тоже красивые. Лионель собирался было снисходительно покачать головой — может быть они с Кинлайс и были чуть похожи фигурой за счет широких плеч леди (о, как ей шли когда-то строгие платья на манер мужского костюма!), да с ее маленькими ножками он и рядом не стоял, — когда улыбка так и замерла на его губах. У окна, едва видимый в солнечных лучах, стоял призрачный воин. Он крепко держал за ошейник рвущуюся броситься на Лионеля с Кинлайс собаку — такую же призрачную, такую же ненастоящую, беззвучно рычащую, такую же, как те, что уже однажды бросались на него в коридоре, когда он преследовал Манору. Он не успел ничего сделать, когда воин вдруг разжал руку, собака, беззвучно рявкнув, прыгнула вперед, пронеслась сквозь Кинлайс, а потом и сквозь него самого — и, сверкнув, исчезла. Воин поклонился — так же шутовски, как совсем недавно сам Лионель — и растаял. Кинлайс обернулась, проследив за его взглядом, но ничего не сказала. В отличие от ее миражей эти были настоящие, потому что Лионель с его колдовскими глазами действительно видел их. — Что ж, красное — так красное, — преувеличенно бодро воскликнул он. — Не подглядывайте! И, почти выхватив у нее платье, скрылся за высокой ширмой. Не приведи Бездна еще кто войдет, не так поймет — и вместо танцевального вечера он прямо в этом платье отправится в темницу. Пока Лионель возился со шнуровкой, пуговицами, застежками и ремешками, колючим кружевом на рукавах и пышной тканью подъюбника, он с трудом сдерживал желание крепко высказаться. Понапридумали такого, что и в самом деле без служанки не надеть! И это он еще предусмотрительно отказался от корсета — красиво, конечно, да знатных леди к нему приучали сызмальства, а иной колдун наверняка его даже не сможет толком на себе затянуть, а если и сможет, то ждет его беспомощный обморок от нехватки воздуха на первой же лестнице. Такого, разумеется, в плане не было. Платье село хуже, чем он расчитывал — все-таки оказалось тесновато в плечах и на пару пальцев короче нужного, будут видны сапоги, но кто его осудит? Неотесанные деревенщины из земель Забывших, чуть более отесанные — из земель Помнящего? Кинлайс, судя по равномерному стуку, перебирала предметы в шкатулке на комоде — наверняка в поисках тех самых румян и пудры, которые только что разрешила ему взять. На тихо скрипнувшую при открытии дверь она не обернулась, но когда увидела вернувшуюся с бинтами Фициллис, радостно сообщила: — Мы готовим шутку! Лионель слышал, как Фициллис недоверчиво хмыкнула. — Я принесла бинты нашему шутнику. И, без стука или предупреждения, шагнула за ширму. Лионель всплеснул руками и состроил оскорбленное лицо: — Как нетактично! Фициллис втолкнула бинты ему в руки и вдруг схватила за плечи — ее пальцы крепко сжались на нежных красных рукавах, смяли бархатную ткань, больно впились сквозь нее в кожу. — Что ты задумал? — прошептала она едва слышно — так, чтобы леди Кинлайс за ширмой осталась в неведении. — Это не обычная колдовская странность и не твоя привычная шалость. Что у тебя на уме? Лгать ей всегда было тяжело, но сегодня у Лионеля был план. — Что у тебя прекрасные глаза, — так же тихо выдохнул он. — Что я мог бы смотреть в них часами. Я часами мог бы любоваться тобой, даже когда ты вся растрепанная оттираешь пятна со скатерти, даже когда хватаешь меня за воротник за пустяковую просьбу — о, а видела бы ты себя в солдатском мундире, при параде, с оружием! Фициллис от неожиданности ослабила хватку, заморгала, а по скулам снова пополз пятнами румянец. — А еще у меня на уме твои руки, — Лионель повел плечом, стряхивая ее ладонь, тут же поймал и потянул к губам. — Могут убить, могут спасти, как иная магия. И, как иная магия, околдовывают… Огонек. Прозвище, на которое она согласилась у озера. Фициллис опустила глаза и осторожно вытянула руку из его ладони. — В чем же дело? Теперь, когда ты знаешь, что у меня на уме — скажешь что-нибудь? Он знал, что не скажет. — Я… я принесла бинты, — зачем-то рассеянно повторила она. — Сам разберешься или… — Сам, — успокоил ее Лионель. Несколько минут спустя он уже крутился по центру комнаты перед зеркалом, которое Фициллис специально выдвинула из гардеробной. Платье все-таки удалось подогнать в груди, а пышная юбка достаточно отвлекала внимание от грубоватых сапог. Леди Кинлайс вернулась обратно в низкое кресло — впрочем, заметно повеселевшая. — Превосходно! Великолепно! — восхитился Лионель, в очередной раз крутнувшись на месте и на пробу взмахнув подолом, будто в танце. — Всем хорош! — Похож на куклу, — подала голос леди Кинлайс. — У меня раньше была. Красивая, почти как ты. — А то! Каков красавец! Прошелся из стороны в сторону, гордо выпрямив спину и подняв голову — а потом вдруг спохватился и полез в висящую на выступе ширмы поясную сумку. Достал оттуда маленький пузырек с мутной жидкостью, вытащил пробку и опрокинул содержимое в горло. Сморщил недовольное лицо, чуть закашлялся. Бросил пустой флакон обратно. — Правда я красавица? — повторил он низким, грудным, но все-таки женским голосом. И со всем возможным очарованием захлопал ресницами. Тут не выдержала даже Фициллис — фыркнула, прикрыла рот рукой, но все-таки рассмеялась: — Побрейся, красавица.

***

К вечеру в главной зале зажгли множество свечей. На высоких витражных окнах распустили новые шторы, шитые серебристыми нитями, и в пляшущем свете они поблескивали на манер частой паутины, хотя едва ли лорд Помнящий действительно имел это в виду. В дальней стороне, под балкончиками, расположились несколько невысоких столиков с закусками и вином — а в нише у противоположной стены разместился оркестр. Конечно, оркестр был таким же, как и бал, а бал таким же, как и турнир, но и лорды-то были такими же неважными. Лионель ступил в зал, готовый ко всему. Кинлайс сдержала слово и одолжила ему пудру с румянами, Фициллис помогла нанести их, она же расческой и множеством заколок соорудила ему высокую объемную прическу, принятую, как она уверяла, у благородных дам всех окрестных земель. У нее действительно были золотые руки — она умудрилась подколоть несколько прядей так, чтобы за ними не бросались в глаза острые уши. Когда Лионель в конце концов предстал перед своими зрительницами во все красе, даже Фициллис пришлось признать, что он действительно более чем похож на благородную леди дрянного чувства стиля — иначе эта самая леди не стала бы надевать к достаточно изысканному платью сапоги и грубые перчатки, частично закрывающие рукава. От перчаток он клятвенно обещал избавиться — и, пожалуй, впервые за долгое время обещал с чистой совестью. Он правда собирался. Позже. Он намеренно чуть опоздал — почти все уже собрались, а лорд Помнящий сказал, судя по всему, приветственные слова. Наверно, ему кто-то ответил такой же неправдоподобной любезностью, в конце концов, большинство из собравшихся и собрались-то только чтобы заверить друг друга в бесконечном уважении, вечной покорности и неиссякаемых добрых намерениях, которые кроме как на словах не существовали нигде, но Лионелю было мало дела. Он знал, что каждый из собравшихся лордов и леди мечтал сожрать парочку соседей, и лорд Помнящий безусловно не был исключением. Зато этот праздник фальши обещал хоть какую-то музыку — в последнее время с весельем было туго — и, если повезет, хоть что-то умеющего партнера по танцам. Оставалось только… — О, дорогой мой, — проворковал он своим новым голосом, нежно касаясь чужого локтя. — Ты ведь стражник, верно? Инавир обернулся и на всякий случай скосил глаза на нашивки на собственной броне, будто сам не был вполне уверен, стражник ли он. Лионель отметил, как блестит знак отличия с личным гербом Помнящего, полученный за возвращение леди Кинлайс. Полировал. Гордится достойной службой — или хочет похвастаться особым расположением господина? — Тогда тебе всех, наверно, представили, — продолжил Лионель, — я знаю, как лорд Помнящий, храни его Освободитель, ценит безопасность. Я потеряла из виду старого товарища. Лорд Мавейлис должен быть где-то здесь, посмотри-ка, не видишь его? Инавир огляделся по сторонам — и, пробежавшись вглядом поверх голов, Мавейлиса быстро нашел. — Вон там, — прогудел он. — Слугу отчитывает. Чуть помедлил — и к удивлению Лионеля попытался жестом его остановить. — Леди, я слышал, он ужасный собеседник. Грубиян и зануда. Найдите другую компанию, здесь хватает и более достойных людей. — Предлагаешь остаться в твоем обществе? — Да, — просто подтвердил Инавир, и Лионель рассмеялся почти искренне. — Обещаю не разочаровать. Я вас раньше при дворе не видел, иначе не смог бы забыть. Краснеть было не совсем по плану. — Тогда, дорогой мой, сделай-ка одолжение. Подержи у себя. Моя служанка зацепилась языками с вашими, а мне они все так надоели… Как объявится — всыплю плетей. Изящным жестом стащил с тонких пальцев грубые перчатки и бросил растерявшемуся Инавиру. — Леди… — Как объявится, сразу ей и отдашь, — бросил через плечо Лионель с такой уверенностью, словно на ходу выдуманная нерасторопная девчонка сейчас и впрямь прибежит спросить, не нужно ли чего госпоже. И, ловко обходя встречных и время от времени кивая незнакомцам в знак приветствия, устремился прямо к лорду Мавейлису. Если по закону судить его было не за что, то Лионелю не нужен был законный суд.