Та сторона

Чем ближе Лионель подходил, тем заполошнее стучало сердце. Человек перед ним — неужели он наконец взглянет в лицо предателю, тому, кто смог из самого сердца Замка Памяти похитить леди Кинлайс, тому, за чьи выходки была казнена Манора, кто, возможно, был причастен к смерти Дильмеры и его болезни, тому, кто смог под самым носом всей замковой стражи и самого Лионеля подкинуть в его комнаты мертвого ворона просто ради замысловатой угрозы, как будто обычного письма было уже мало? У Лионеля подрагивали колени — если это и в самом деле отравитель леди Кинлайс, значит, маг. Лионель никогда не имел дела с другими магами вот так — Дильмера не стала бы ему угрозой, больше, она ни разу не прибегала к магии даже для наказаний, а Финерин в силу опыта был безвреден и совершенно уязвим, — так откуда ему было знать, как справиться с враждебным колдуном? Конечно, на его стороне неожиданность, а если что вдруг, то можно будет и стражу кликнуть… Мотнул головой. Нет, все будет быстро, тихо и незаметно — не зря же так нарядился. Отступила в сторону дама в пышном платье — в этот визит, в отличие от предыдущего, закончившегося смертью лорда-посла, многие Забывшие приехали лично, а с ними и их приближенные, — и Лионель вдруг зацепился взглядом за оборку на ее рукаве. Платье, и без того не слишком новое, было недавно не слишком умело починено, местами заметно выцвело, а на рукаве красовалось темное пятнышко. Леди Кинлайс бы со стыда сгорела выйти в таком в свет — а у этой женщины наряд, очевидно, считался парадным. Дама отступила — и Лионель наконец увидел лорда Мавейлиса. Тотй оказался ниже ростом и уже в плечах, чем предполагал Лионель. Там, на турнирном поле, Мавейлис казался чем-то похожим на Инавира, этаким медведем в человеческом облике, огромным, чуть неуклюжим, но настолько сильным, что мог бы ненароком сломать кому пару костей. Последнее было правдой — единственный удар привел к такой травме! — но теперь, без брони и пеший, Мавейлис неожиданно оказался сравним ростом с Камелианом — высокий, но ничего необычного, — а телосложением походил на самого Лионеля. Лионель на мгновение замешкался, сомневаясь, а потом все же шагнул вперед и склонился в реверансе. На него указал Инавир, у которого все приезжие действительно были наперечет, капитан стражи, как-никак; и если Лионелю казалось, что лорд Мавейлис больше походит на башенного чародея, не поднимающего ничего тяжелее пары книг, чем на воина, способного одним ударом повергнуть противника наземь, это лишь показывало, насколько опасный перед ним колдун. — Лорд Мавейлис, — протянул Лионель. — Ах, простите мою наглость, но, право, не могу удержаться — вы должны пригласить меня на танец. Мавейлис умолк на полуслове, взмахнул рукой, жестом отсылая растерянного слугу, и обратил все внимание к Лионелю. С мгновение постояли — оркестр уже затянул долгое мелодичное вступление, — и только тут он, вспомнив, суетливо поклонился в ответ. Лионель снисходительно улыбнулся, а хотелось скорчить презрительную гримасу — и этот суетливый паренек действительно был достаточно храбр, чтобы выехать на турнирное поле и победить, но теряется, стоит красивой женщине обратить на него внимание? — Еще чуть-чуть так постоим — и безнадежно отстанем от музыки. И лишь когда Лионель сам вложил свою руку в ладонь Мавейлиса, тот наконец опомнился, притянул Лионеля к себе за талию и одним движением вовлек их обоих в круг танцующих. — Настойчивая леди не желает представиться? Лионель вздрогнул. — Манора, — назвал он первое пришедшее на ум имя. — Будем знакомы. Другая нога. Мавейлис поспешно исправил движение. — Леди Манора пришла научить меня танцам? — Леди Манора увидела красивого юношу и не смогла удержаться, — подмигнул Лионель, поднимаясь левой рукой, до этого лежавшей у Мавейлиса на плече, по его шее, оглаживая угол челюсти, нежно касаясь подбородка и наконец возвращая ладонь на прежнее место. — Не верю, что мне не доводилось встречать тебя раньше! Мавейлис скованно рассмеялся: — Я здесь редкий гость… Простите! Лионель выдернул ногу из-под чужой ступни и с силой направил Мавейлиса в правильную сторону — и подальше от своих сапог. — Если красивый юноша не возражает, леди Манора все-таки научит его танцам. Он неплохо знал обе партии — танцы всегда тяжело давались лорду Камелиану, поэтому на правах доверенного лица и лучшего друга Лионель время от времени помогал ему с практикой. Обычно они выбирались в темный пустой коридор и танцевали без музыки, под счёт. Камелиан путал ноги, ступал не в такт, останавливался невовремя и обычно неловко посмеивался и просил Лионеля набраться терпения, когда уже второй час кружения в темноте за сегодня и третий вечер за неделю который месяц не давали улучшений. Лионель посмеивался в ответ — даже если бы лорд Камелиан вытащил его танцевать из пустого темного коридора в ярко освещённую залу с толпой народа, Лионель бы все равно только улыбался и по-прежнему позволял наступать себе на ноги — с него ж не убудет. И если теперь из-за этого человека Камелиан никогда больше не встанет, никогда больше не пройдется по залу, никогда больше неловко не закрутит Лионеля и не уронит, не удержав равновесия, то теперь Лионель возьмёт за это сполна. Не потому что ему жаль неудачных пируэтов или темноты коридора и не потому что он так уж скучает по танцам, а потому что лорд Камелиан заслуживал лучшего. — Сейчас будет поворот, — предупредил Лионель, и Мавейлис, послушно кивнув, выждал пару секунд, пока они, вальсируя, дойдут до конца залы, а потом уверенно повернул не в ту сторону, едва не столкнувшись с другой парой. Дама хихикнула над незадачливыми танцорами, Лионель поджал губы. Это ничем не отличалось от танцев с Камелианом, все так же не с той ноги, не в ту сторону и не в такт, но с Мавейлисом Лионель чувствовал легкое желание совершить кровавую расправу. — В наших краях светские вечера редки, — потупился Мавейлис, поспешно встраиваясь обратно в круг танцующих. — Леди Манора, наверно, разочарована. Лионель покачал головой не столько в отрицание, сколько с досады. Худшее имя, которое он только мог назвать, но которое слушать теперь придется до конца вечера, не меньше. — Не всем блистать при дворе, — уклончиво отозвался он. — Да и разве истинному дарованию редкость — помеха? Видела тебя на турнире, что здесь тоже нечасто. Хорош! А какая сила! За самые грязные ругательства не так хотелось вымыть себе язык, как за это. Мавейлис покраснел и отвел взгляд, и Лионель, положив руку ему на щеку, снова повернул лицо к себе. — Будешь прятать глаза — отвлечешься и запутаешься в ногах. И самым что ни на есть кокетливым образом мягко, но настойчиво сцепил руки за его шеей, вынуждая Мавейлиса положить обе ладони ему на талию. — Значит, вам… так понравился турнир? — Нет, — заулыбался Лионель, вычерчивая пальцами легкие круги над воротом его камзола. — Только ты. — Не ожидал, — признался Мавейлис. — Я ведь не похож на того, кто может понравиться двору? И повел плечом, очевидно намекая на простой, грубого покроя камзол. — Ты не готовился к танцам? — Это лучший из парадных мундиров, — горько усмехнулся Мавейлис. — Здесь у вас так иные слуги одеты. У той женщины платье было потрепанным, но когда-то, без сомнения, считалось роскошным. Наследие прошлого? Могли ли лорды Забывшие и их приближенные позволить себе хоть такую роскошь? Лионель окинул взглядом зал — танцующих, разговаривающих, остановившихся у столов с напитками — и поймал себя на том, что не может предположить, кто носит титул, кто приближенный, а кто просто прислуга. Хотя если бы поставить рядом лорда Помнящего, Лионеля и Манору, гадать бы не пришлось. Справедливо ли было позволять Забывшим роскошь какую бы то ни было? Музыка дошла до верхней ноты, забилась на ней — и стихла. Мгновенная тишина сменилась теперь вновь слышимым гулом множества разговоров, Мавейлис попытался было высвободиться из рук Лионеля, но тот бросил короткое: — Смотри! На балкончике над оркестром происходило движение — стражник отдернул тяжелую штору, закрывающую арку в узкий коридорчик, и на глаза собравшимся показалась леди Кинлайс в строгом темном платье. Почти как раньше, если бы не бледность и бегающий по толпе взгляд. Следом за госпожой выглянула неизменно сопровождающая ее Фициллис, почти неотличимая с такого расстояния от других служанок, но времени ее рассмотреть у Лионеля не было: Кинлайс вдруг, заметив его, встрепенулась, шагнула к самым перилам и, опершись на них, радостно замахала рукой. Он почувствовал, как сердце ухнуло вниз. Если она сейчас, не осознавая, позовет его по имени, он не сможет это объяснить, не отговорится даже ее помрачением рассудка, потому как за пределами двора об этом мало кто знает, а кто знает, то лишь из слухов. Но Кинлайс только улыбнулась, подмигнула ему — и покинула балкон, не сказав ни слова. — Что она хотела сказать? — обернулся на Лионеля Мавейлис. — Так, пустяк, — рассмеялся он. — Всего-навсего обещала не рассказывать о тебе моему мужу. Мавейлиса как отбросило. — Я не знал, — пролепетал он. — Я не хочу ни с кем ссориться. Я… должен ему извинение? Или будет лучше, если он не узнает? — Ты должен мне еще один танец, — проворковал Лионель, медленно, как мог изящно покачивая бедрами, подходя ближе. — За молчание. Когда зазвучала музыка, Мавейлис сам покорно подал руку и не удивился, что Лионель сначала переплел их пальцы, а потом, передумав, снова сцепил руки на его шее. Он даже начал с правильной ноги и в правильную сторону — вот уж правда, всем чудесам чудо, великий колдун! — Я удивлен, что не привели придворного мага, — начал он, очевидно тяготясь молчанием. — Такая диковинка — и прячут. — Наверняка скоро появится, — успокоил Лионель, прекрасно зная, что нет, господин придворный маг сегодняшний вечер не посетит. Фициллис уже должна была доложить лорду Помнящему, что внимания Лионеля срочно потребовал Глаз Бездны в подвале. Он надеялся, у нее хватит ума назвать его как-то иначе, а то не сносить ему головы за разглашение тайны. Мавейлис решительно мотнул головой. — Нет, едва ли. Слышал, мальчишка до сих пор в трауре после смерти предыдущей магессы — хотя, казалось бы, с чего так привязываться? Она ему даже не мать, а еще он, как я слышал, полукровка — такие и людей-то не любят. Лионель от души наступил ему на ногу. — Какая я неуклюжая, — хихикнул он. Мавейлис продолжал, точно не заметив: — Нет, он точно людей не любит, поэтому к нам и не идет. Его ж сюда, говорят, похитили, иначе сидел бы, где он там жил, и горя не знал. — Никто не… Вовремя прикусил язык. «Никто меня не похищал.» Лионель очень хорошо это помнил: лет ему было совсем мало, а отец и впрямь из-под палки отправил его на смотр малолетних колдунов — но лишь потому, что желал сыну лучшей жизни. Лорд Помнящий тогда, в первый и последний раз после получения титула покинув свои владения, колесил по городам Империи и выбирал Дильмере преемника помоложе и поспособнее, чтобы и не бездарь, и воспитать под себя еще можно было. Помнящий и Дильмера, которая тогда была куда более внушительной, куда более пугающей, которая, как казалось, могла стиснуть в кулаке гром и молнии — не та старушка в шалях, к которой он привык за последние годы — переглянулись, увидев эльфийские ушки маленького Лионеля, и даже он почувствовал, что выбор сделан. Много позже он узнал, что Дильмера в тот день не сочла его особенно талантливым, но ее подкупил ленный, покладистый нрав мальчика — а Помнящий вдруг оказался готов взять и полного болвана, лишь бы эльфийская кровь. Еще очень жива была память об Освободителе, эльфийском герое, положившем конец Ночи и низвергнувшим колдуна, веками державшего Империю Варумир в кольце негасимого пламени, остатки которого бились в подвале Замка Памяти. И все-таки ему предложили выбор. Лионель помнил испуг, охвативший его в первые секунды, но у Дильмеры оказался теплый голос и мягкие интонации. И этим теплым голосом она предложила — самому Лионелю! — придворную должность, свое наставничество и никогда ни в чем не нуждаться. Взамен требовалось уехать на край света и прожить там всю жизнь, верно служа лорду Помнящему и, в дальнейшем, его наследникам. Тогда Лионелю стало страшно, он попятился, прижался к отцу — и Дильмера тоже сделала шаг назад. Заверила, что насильно мальчишку увозить не станут — и предложила явиться с ответом завтра. Лионелю предложила. Как равному. Ту ночь Лионель действительно много думал — и уже к рассвету следующего дня стоял у дверей зала, в котором продолжали смотреть юных колдунов и колдуний. И, едва заметив Дильмеру, потребовал денег. Лавка отца несла убытки, небольшой заработок уходил на закрытие долгов, и Лионель заявил, что готов ехать на всю жизнь на край света, если его отцу дадут сто золотых монет — взамен тех, что он никогда не заработает, ему помогая. Лионель до сих пор не знал, много это было для тех мест или мало, не знал, помогло ли — тогда он еще весьма посредственно умел считать и уж тем более не знал, сколько на самом деле стоило содержать лавку. Много позже в одном из редких писем он спросил отца, хватило ли ста монет, которые Помнящий действительно заплатил за право забрать Лионеля, но тот отшутился. Лионель не стал настаивать. Лионель много думал об этом, когда повзрослел — и пришел к выводу, что это все равно была покупка, но так и не решил, кто кому что купил. Знал только, что даже если купили его, насилия в этом не было. — Никто не может этого подтвердить, — уклончиво возразил он после долгого молчания. — Я слышала, он здесь добровольно. Мавейлис рассмеялся. — Эти земли — тюрьма без решетки, дверь без замка, виселица без петли. Здесь все по принуждению — я, вы, Помнящий, его колдун. Никто никогда не мечтал жить на неприветливом холодном отшибе, во всем себе отказывая, вынужденный слушаться любых приказов чужого старика, который этих земель даже не завоевывал, а командует, будто лично помиловал каждого. Я знатной крови! Почему я работаю в полях с крестьянами? Почему, если вдруг вашему Помнящему кажется, что я замышляю недоброе, он присылает своего сынка — или еще какую избалованную дрянь в шелках, — который волен, если захочется, еще налога стребовать или бросить меня в шахту или тюрьму? — Потому что он твой господин, — просто ответил Лионель, продолжая поглаживать шею над воротом камзола и иногда забираясь пальцами в волосы на затылке. — Никто не выбирает господ. Думаешь, нигде больше нет суровых лордов, королей-самодуров, капризных императоров? Как повезет. А твоим крестьянам так ли с тобой сладко, или среди них есть кто-нибудь вроде тебя, кто говорит все то же самое кому-нибудь вроде меня? — Если моим крестьянам я надоем, они возьмут вилы — а если вилы возьму я, Помнящий спустит с цепи свою колдовскую шавку. Лионель укоризненно щелкнул языком. — Завидно, что и сам не обзавелся? Мавейлис вспылил: — Старуха, эльфеныш — невелика разница, любого колдуна, которого он держит при себе, он держит лишь потому, что они могут подчинить себе силу, которая некогда была нашей, силу, которую он обратит против нас, не задумываясь. Не посчитается с крестьянами, не посчитается с теми, кого — как меня! — в свое время даже не судили, потому что я сын Забывшего, сын того, кого вы назвали чудовищем, а, значит, чудовище по рождению. Здесь все по принуждению — мы заключенные, но и надзиратель? Если бы он мог, он бы уехал. Лионель улыбался. — Он бы уехал, потому что держать нас на дне — значит быть на дне самому. Присмотритесь — ему здесь нравится? Ему нравится знать, что кланяются не из уважения, а из страха поровну с ненавистью, ему нравится знать, что малейшая оплошность станет его приговором? Нравится знать, что кто угодно может выжидать хороший момент для удара — даже его дочь, сын или доверенный колдун? Лионель продолжал улыбаться. — Ему нравится знать, что он — единственное, что держит вместе всех этих людей, все эти земли, все титулы, все должности? Нравится, что, стоит кому-нибудь захотеть свободы, кратчайшей дорогой станет дорога по его надгробию? Вот. Лионель внимательнее вгляделся в лицо Мавейлиса, нахмуренное, раскрасневшееся от гнева, вгляделся в его глаза, маленькие и сначала показавшиеся невыразительными, но какая в них была буря! Лионель пообещал себе запомнить это на всю жизнь. Перед ним действительно стоял отравитель и похититель леди Кинлайс, невольный убийца Маноры, тот, результатом чьих интриг стали смерть Дильмеры и увечье Камелиана — и Лионелю всего самообладания стоило не рассмеяться, не оскалиться, не вскрикнуть, что он понял, что теперь-то все кончено. Если Лионель только мог получить чистосердечное признание, он только что его получил, даже если и не за ним приходил. — Глупыш, ты сейчас в теплом, богато обставленном зале танцуешь с привлекательной женщиной. Если и когда тебе начнут заламывать руки в подземельях, ты увидишь разницу. Лионель двумя руками обхватил его лицо, воркуя, и Мавейлис мотнул головой. — Если на моих руках нет цепей, это не значит, что я свободен. — Ах, разговоры о свободе. Будь тебе позволено все, чего душа захочет — чего бы она захотела? Лионель не считал, что последние желания должны быть обязательно исполнены, но верил, что право их высказать есть у всех. — Хороший камзол, — процедил Мавейлис. — И возможность жить своей головой — а не так, как скажет старик в каком-то далеком замке. Желательно после такого кощунства не быть казненным. Тогда, возможно, на меня обратит внимание еще какая-нибудь красивая женщина, но не потому, что ей хочется гульнуть под носом у мужа. Признавайтесь: меня выбрали, потому что если он узнает, то Забывшего будет не жалко? — Грубиян, — пробормотал Лионель и, прямо посреди танца отступив назад, наградил партнера пощечиной легкой, символической — не было смысла тягаться силой удара с тем, кого уже победил колдовством. Гордо поднял голову, спешным шагом пересек зал, утирая рукавом несуществующие слезы, и, проходя мимо Инавира, без слов выхватил у него свои же перчатки — выдуманная служанка, конечно же, так и не появилась, чтобы их забрать. Лионель не ожидал скандала и ему было все равно, пожурит ли хоть кто-нибудь Мавейлиса — вот, поглядите, обидел свою даму, да так, что та сбежала посреди танца! — но то, с каким беспокойством в голосе окликнул его Инавир, заставило его на мгновение обернуться и качнуть головой. Мол, все в порядке, не заступайся. Коридор был пуст и тих — за первым же поворотом музыку стало едва слышно, — но Лионель на всякий случай покружил по замку. Поднялся к гостевым комнатам, спустился к выходу во внутренний двор, свернул во флигель с комнатами приближенных и, наконец, прошел через башню Дильмеры и вышел в коридор, который упирался в комнату леди Кинлайс. Если бы кто-то решил за ним последовать, у него было бы более чем достаточно шансов его заметить. — Как там? — встрепенулась леди, стоило Лионелю переступить порог. — Удалась шутка? Фициллис не разрешила мне досмотреть. Фициллис, оторвавшись от вышивки — после оживления Лионелем разноцветной птички она была вынуждена начать заново, — взглянула на него до того многозначительно, что Лионель повыше натянул перчатки, окончательно смяв и так закрытые ими изящные манжеты на рукавах платья. — Лучше и быть не может, — отозвался Лионель и, на потеху леди Кинлайс, повторил неумелый реверанс. — Думаю, завтра к обеду узнаем, как ему понравилось. А теперь узрите силу чародейского обещания: обещал вернуть платье — и верну!

***

Все повторялось, как иной раз повторяется навязчивый кошмар: Лионель снова проснулся к обеду от встревоженного голоса ворвавшегося в комнату Финерина. Разве что в этот раз совсем не страдал от похмелья, а услышав: «Там в гостевой комнате труп!» — уже знал, чей. Метки раскаянья, вторя его догадке, протянулись дальше: на левой руке дошли до подушечек пальцев, с ключиц вплотную поднялись к шее, еще чуть — и покажутся над воротом, а со спины спустились на поясницу. Что ж, вот и ответ — теперь в одном ряду со случайными жертвами, Малортой и Анкретом, появилась жертва неслучайная. — Зови Инавира, — бодро распорядился Лионель. — Как пить дать — это Забывшие между собой чего не поделили!