Та сторона

— Проверь еще раз. Лионель развел руками. — Там нет яда. Кровь, желудок, печень — все чисто. — Тогда почему он умер? Лионель возвел глаза к потолку. У него решительно закончились способы объяснить Инавиру, что иногда смерть — просто смерть. Как еще тогда, сообщая ему о смерти Дильмеры, сказала новая грубая служанка, такое случается с кошками, собаками, коровами и овцами, да и с людьми тоже бывает. Уедет в огромной свите Забывших на одного человека меньше — невелика потеря! — Иногда просто духи решают кого-то забрать, — примирительно произнес Карос, тщательно вытирая инструменты. Все повторялось, как иной раз повторяется навязчивый кошмар: в одной из комнат башни Дильмеры снова стояла койка для мертвецов и на ней снова лежало тело, и Лионелю пришлось принести и отдать Каросу те же инструменты, что в прошлый раз использовала Дильмера, и мертвого им вновь помог донести Инавир. Даром, что теперь не сбежал, а все вскрытие — приходилось признать, что Карос действовал быстро и умело, почти как Дильмера, — шатался по комнате кругами, и звуки его тяжелых шагов отвлекали. В остальном все повторялось, как иной раз повторяется навязчивый кошмар, но теперь этот кошмар был его, Лионеля, поверженным врагом, его трофеем, его наградой. Теперь он был почти уверен, что от тела заразиться нельзя, хотя и оставил всю работу Каросу. Теперь он знал, что произошло, теперь он смотрел на неподвижные прикрытые простыней очертания мертвеца не как на загадку, но как на ответ. — А колдовство? — снова подал голос Инавир. — Это к нашему господину-колдуну, — добродушно отозвался Карос, заворачивая инструменты. — Только едва ли он чего нового тебе скажет. Лионель, картинно закатив глаза, снова простер руку над телом, как уже делал, когда Финерин только привел его в отведенную лорду Мавейлису гостевую комнату. — Ничего нет, — снова солгал Лионель. — На нем нет совсем никаких чар, тем более настолько сильных, что могли бы убить. Инавир потер лицо руками: — Он не старик, не младенец, не больной. Не бывает, чтобы люди так внезапно… — Чего-то ты больно встрепенулся, — покачал головой Карос. — Бледный весь и места себе не находишь. Тебе Помнящий наказ какой дал, что ли? Мол, чтоб смотрел в оба, чтоб ни на ком ни царапинки, а не то!.. Так дело было? Инавир поднял на него голову, смотрел пару мгновений молча и неподвижно, словно не вполне понимая вопрос, а потом медленно кивнул, скрестил на груди руки и уставился в пол перед собой. — Это я недосмотрел. А теперь… — Брось, — перебил Лионель. — В тот раз, я уверен, так же было. И вот ты по-прежнему здесь, звания не лишен, в темницу не брошен. Даже твою любимую медальку никто не отнял. И кивнул на все еще сверкающий на груди Инавира знак отличия за спасение леди Кинлайс. — Проверь колдовство еще раз. Инавир не ответил на подколку и даже не скосил глаза на знак, который действительно все еще висел у него на груди, хотя праздничный вечер закончился, оставив ему по крайней мере пару часов до обнаружения тела Мавейлиса — было время снять! — Проверю, проверю, — успокоил его Лионель. — Сотню раз для тебя проверю, друг мой. Но, право, я так оскорблен! — Оскорблен? — отстраненно переспросил Инавир. — Очень! — подтвердил Лионель, еще раз проводя рукой над телом и еще раз упрямо мотая головой, мол, нет ничего. — Колдунов в замке только два, и каждый раз, предполагая колдовскую смерть, ты обвиняешь либо меня самого, либо моего ученика. Совсем недавно, когда Лионель в прошлый раз стоял у койки с телом, сама мысль, что когда-нибудь у него будет ученик, была настолько невероятной и чужой, что напугала бы, если бы пришла в голову. Теперь слова слетели с языка сами собой. — Вовсе нет, — попытался Инавир пойти на попятный. — Но вдруг… Мало ли что… Вдруг это могло как-то само… — Колдовство само наступить не могло, а смерть могла, — примирительно продолжил Лионель. — Тебе покажется, что я ужасно циничен, но так и для тебя тоже будет лучше — Помнящий, может, и спросил бы с тебя, будь это драка в подворотне, яд в стакане, нож в спине, но естественная смерть? Брось! Даже будь ты самым лучшим на свете капитаном стражи… А так оно и есть! — спешно исправился Лионель. — То от такого мечом не защитишь, и Помнящий это знает. — Господин Карос, — позвал Инавир, и тот поднял голову, все еще тщательно отмывая руки в огромном тазу с водой. Кивнул медленно, мол, говори. — Точно не болезнь? — Если и болезнь, то только душевная, — пожал плечами Карос. — Не говори я с ним, решил бы, что он совершенно здоров. — Ты с ним говорил? — насторожился Лионель. Карос подхватил полотенце. Руки вытирал точно не лекарь после вскрытия тела, а кухарка, покончившая с готовкой. — Меня ж к нему перед рассветом кликнули — он сам служанку послал. Только не от чего лечить было. Жаловался, что жарко, и воды все время просил, но лихорадки у него не было, а воду ему б и служанка налила. Я поспрашивал, думал, может, он впервые вина перебрал — молодой же совсем, — да он клялся, что ни капли, мол, как партнерша вспылила и среди танца сбежала (это-то мы все видели!), так и он ушел. — Ближе к делу, — потребовал Инавир. — Леди Манора, она говорит, ее звали. Я-то человек новый, мне потом уже другие служанки рассказали, что никакая она не леди, да еще и уж сколько времени, как казнена. Инавир напрягся, как охотничья собака в стойке, а Лионель внутри возликовал: случайно подвернувшееся имя безупречно вписалось в план! Если что странное и вскроется, оно будет не слишком странным для того, кто перед смертью рассказывал про незнакомого мертвеца. — Видать, бредить начал да имена путать, потому что девушка-то была все-таки настоящая, его с ней много кто видел. Тогда-то мне какое дело было до имен и званий, я на дела сердечные не гадаю и приворотов не делаю. А потом он велел убираться, мол, устал он, дайте поспать. Мое дело невеликое, убираться — так убираться, только я еще за дверь не вышел, а он… «Раз — и к творцам, ” — мысленно закончил Лионель словами бабки Вешоры. — Это не может быть просто так, — опять затянул Инавир. — Давайте ее найдем, может быть, она что-то знает. — Снова-заново, — заворчал Лионель. — Ищи кого хочешь, только не забудь получить разрешение от Помнящего — да-да, ведь будь она из Замка Памяти, ты б наверняка ее хоть раз видел. А если собираешься слать своих стражников к свите Забывших, неплохо бы им бумагу с печатью показать, когда возмущаться начнут. Сам понимаешь. Скандал, особенно если она и впрямь к чему причастна. Инавир посмотрел прямо на него — на мгновение Лионель даже испугался, — а потом, признавая безвыходность ситуации, побежденно покачал головой.

***

Помнящий был зол — вернее, Лионель вдруг увидел, что Помнящий искренне старается это показать. Хмурил брови, возвышал голос, потрясал кулаком и иногда с треском опускал его на стол, да так, что подпрыгивала чернильница, но Лионель вдруг не испытывал ни страха, ни трепета. Он помнил, как пришел к Помнящему докладывать о колдовском порошке, который кто-то подсыпает леди Кинлайс, и тогда он не чувствовал коленей, а взгляд господину в глаза оборачивался желанием немедленно сжаться до размеров самой ничтожной пылинки и провалиться сквозь землю — но теперь? Помнящий снова взмахнул рукой, потрясая зажатой в ней кипой бумаг, и Лионель вдруг поймал себя на мысли, что рука-то подрагивает. Встретился взглядом — и обнаружил, что у Помнящего подергивается глаз. Поморщился от очередного возгласа, но так и не смог испытать положенного трепета. Раньше — во всяком случае, на его памяти, — если кто из господской семьи и кричал, это была Кинлайс, да и такие случаи он мог перечесть по пальцам. Однажды слуги прожгли ей подол нового платья, шелка для которого она так долго ждала из дальних краев, в другой раз Лионель и Камелиан запустили в ее комнаты грязную собаку, а однажды она прикрикнула на Фициллис, хотя Лионель тогда так и не узнал, за что. Но то была леди Кинлайс, то были мелочи и были очень давно! Перед Камелианом и уж тем более перед самим лордом Помнящим собеседники затихали и ловили каждое четко выверенное слово, сказанное этим стальным непререкаемым тоном. Казалось, если он вдруг заговорит шепотом, умолкнет ветер и перестанут чирикать птицы, опасаясь перебить, — но вот Лионель вместе с Каросом сидели в низких креслах, пока Помнящий надрывал голос и тряс перед ними бумагами с множеством подписей. Соглашение о мире с Забывшими. Потому что как только рядом с вашей армией появляется еще хотя бы одна, вам становится очень выгодно заранее подписать что-нибудь подобное, даже если эта армия и состоит из крестьян, которые не приведи Бездна, знают, за какой конец держат меч. Инавиру даже не пришлось просить — Помнящий, едва услышав о внезапной смерти лорда, уже второй под его крышей, сам выслал стражу обыскать всех Забывших — конечно, под предлогом бескорыстной помощи,. Лионель понимал — если ничто не будет для как для него, так и для Помнящего так же выгодно, как интрига Забывших друг против друга, а значит ее обязательно нужно найти. По крайней мере это будет значить, что оба они невиновны, а соглашение не под угрозой. Но все-таки смерть оставалась скандалом, поэтому Помнящий был в ярости, даром, что ярость эта была не страшная. И если Карос еще пытался оправдываться, возражать, объяснять, то Лионель даже не слушал. Уточнил поперву, не желает ли господин, чтобы умершего высокого гостя черной магией подняли, в седло усадили и домой отправили, чтобы там еще в поле поработал, пока мышцы совсем не разложатся и суставы не рассохнутся; как в старые добрые ученические времена получил подзатыльник, принял это за отказ, ведь воплотить в жизнь бы не смог, — и больше не пытался вставить ни слова. Потому что все, что он мог бы сказать, было так же бесполезно, как и все, что говорил Помнящий. Смерть нельзя было исправить ни одним заклинанием, которое Лионель на самом деле знал, и ни одним гневным возгласом Помнящего не отвратить было недовольство остальных Забывших. Распереживался! Что они могли сделать? Вилы взять? А Глаз Бездны на что? Чуть совестно было за Кароса — тот не заслуживал такого уж распекания, потому что ни один лекарь бы на его месте не справился, — и за Инавира, который, как подозревал Лионель, нерешительно мялся с той стороны дверей. Он только-только перестал выглядеть таким уж потерянным! Лионель же смотрел на Помнящего и все сильнее убеждался: перед ним действительно старик с дребезжащим голосом, дрожащими руками, путанными мыслями — чего было бояться? — и остальные тоже скоро это увидят. Позже, когда гнев Помнящего выдохся, а Лионель и Карос были отпущены из его комнат куда глаза глядят, Карос заторопился к Камелиану, а Лионель, глядя, как Инавир в конце коридора инструктирует стражников, вдруг испытал желание спрятаться. Почудилось, что на самом деле Инавир все знает, вот сейчас отпустит своих людей, подойдет к нему, возьмет за локоток, отведет в сторонку и предложит сознаться в убийстве — и даже по-дружески поможет метки раскаянья с кожи вырезать, чтобы орудие преступления всем предъявить можно было. Но Инавир людей отпустил, постоял немного, подошел к высокому окну, и, опершись на подоконник, выглянул вниз — как раз на площади под ним готовилась к выезду процессия с телом. Собирались уезжать сами лорды Забывшие и ближайшее их окружение — остальным должно было остаться до тех пор, пока солдаты Помнящего не найдут среди них виновника или не убедятся в непричастности. Инавир казался необычно задумчивым — словно бы решал очень и очень сложную головоломку, — и вместе с тем непривычно растерянным. — Ты сам не свой. Лионель все-таки пересилил себя и подошел — не прятаться же, в самом деле, по углам из-за глупой мысли, что Инавир может что-то знать. С чего бы! — Я его знал, — тихо отозвался Инавир, по-прежнему глядя вниз, на площадь, где накрытое тяжелой черной тканью тело только погрузили на телегу. — Однажды вырезал ему несколько деревянных солдатиков — он был совсем еще ребенком и такие вещи приводили его в восторг. Он хотел, чтобы я сделал ему армию — тогда он смог бы, не смейся, сразиться с пауками в чулане. Я сказал, что для такого лучше конница, и обещал вырезать еще несколько, а к ним лошадей, но когда вернусь из Замка Памяти — да так здесь и остался. Я их даже действительно вырезал, просто никогда больше не вернулся, чтобы отдать. Это было очень давно, и едва ли теперь ему понравились бы солдатики, но теперь и отдать-то некому. У кого на него мог быть зуб?       Лионель пожал плечами. Кажется, он понимал — тоже помнил что-то про солдатиков, он их не вырезал, но зачаровывал, хотя и не помнил, кому. Не Финерину, Финерин был еще слишком мал, возможно, это было еще в то время, когда Лионель дружил с другими городскими детьми — до того, как Дильмера запретила ему брататься не пойми с кем, чтобы в будущем ни у кого не было лишнего влияния на придворного мага.       — Наверно, все мальчишки хотят, чтобы их игрушки однажды сразились с пауками в чулане. Вы были друзьями? — Нет, — вздохнул Инавир. — Нет, не совсем. Он, наверно, страшно обиделся, когда я обещал вернуться и не вернулся. Лионель не хотел видеть ни траурной процессии, ни досмотра, поэтому, еще немного постояв, тихо отступил, не привлекая внимания все еще глядящего им вслед Инавира, и по длинной лестнице начал спуск в самый глубокий из подвалов, где горело колдовское пламя; так пугавший лорда Мавейлиса Глаз Бездны. Самое не подозрительное место, чтобы прятаться. — Эй, Лионель! Лионель обернулся. — Там тебя Фициллис ищет, — Финерин, словно ждавший его, выскочил из коридора, выход в который с лестницы Лионель только что прошел. — Она спрашивает про какую-то вашу с леди Кинлайс шутку… я не понял. Если Фициллис можно было смутить и отвлечь комплиментами от задумки, но не от результата… — Найди у меня в комнатах большую банку с огненными червями, — приказал Лионель. — И приходи в подвал к большой железной двери. Буду тебя кое-чему учить. …то Финерина можно было отвлечь от чего угодно. Подвал выглядел давно заброшенным. Когда Финерин примчался, тяжело дыша, с банкой червей, Лионель как раз закончил с открытием последнего замка. Дверь медленно отворилась, пропуская в коридор алые блики бьющегося на высоком постаменте пламени, и Финерин вздрогнул так, что едва не выронил банку. Лионель втолкнул его внутрь и закрыл за ними дверь. В последний раз здесь была, кажется, Фициллис — сразу бросились в глаза неумело обновленные руны. Рунической письменности она не знала, поэтому растершиеся обновляла по наитию, и Лионель сразу видел ошибки, некоторые настолько серьезные, что руны и вовсе становились нечитаемыми. Конечно, одна, две или даже десять неправильных рун едва ли делали бесполезными остальные, но как будто найдется кто-то достаточно безрассудный, чтобы проверить! Финерин, проследив за его взглядом и тоже увидев руны, издал восхищенный вздох, которого они, по мнению Лионеля, совершенно не заслуживали. — Вот, Финерин. Это — наша с тобой судьба. Последнее оружие Помнящего против Забывших, с которым он не сладит без колдуна. Видишь, как огонь низко бьется? Если оставить его так, скажем, еще на дюжину дней, он погаснет, и зажечь его больше будет неоткуда. Лионель открыл банку и шагнул вперед. — Есть другой способ, более правильный. Однажды я соберусь с силами и научу тебя, там четыре ритуала сожжения трав и часа на два колдовских песнопений, но это, — поднял повыше банку с червями, — тоже помогает. Ты ведь знаешь, что когда-то совсем недалеко отсюда проходила горящая граница земель, на которых паразитировал темный колдун, господин лордов, которых мы ныне называем Забывшими? Финерин кивнул. — Это был особый колдовской огонь, который жжет и дерево, и камень, и землю, иногда даже воду, если это угодно тому, кто его выпустил. Эти черви — единственные живые существа, что смогли выжить в нем достаточно долго, чтобы стать его частью. Я годы потратил, чтобы это доказать. И когда этот огонь нужно разжечь… Лионель перевернул банку, черви посыпались в пламя и на бортики его чаши, огонь вспыхнул, взметнулся вверх, рассыпался искрами; Финерин ойкнул и отскочил к двери. Мгновение спустя пламя унялось и вновь принялось гореть ровно — намного сильнее, чем раньше. — Многовато, — покачал головой Лионель. — На этот случай тоже есть и травы, и заговоры, чтобы оно не вырвалось, но куда проще оставить его так, со временем уймется. А теперь… И указал на исчерчивающие пол руны. — В них куда больше, чем одно заклинание. Они не дадут огню сжечь замок, даже если он вдруг вырвется из чаши, и не подпустят к ней никого, кто дурное замыслил против Помнящего. И если в огонь еще можно бросить червей, то от этого отбрехаться не получится. Отцепил от пояса свой трактат об огненных червях, который содержал уже столько заметок, что про червей там оказалось бы слишком малая часть, и, раскрыв на нужной странице, протянул Финерину. — Все вот это заново нарисуй. Взмахнул рукой — и руны на полу исчезли. Финерин полез за углем в травничью сумку. Поглядывая, как он опускается на колени и медленно, старательно перерисовывает руны одну за другой, каждую линию сверяя с книжным разворотом, Лионель разлегся на каменной скамеечке у дальней стены. Так еще можно было думать, что он действительно взялся за ум и просто пытается передать свои знания ученику, а не бежит от себя, случившегося или того, что должно вот-вот произойти, притаилось за поворотом грядущего и только ждет удобного случая броситься. Почему не уходит беспокойство, почему не наступает облегчение, если он знает, что предатель, который столько натворил, этим утром умер от его рук — буквально! — и больше не причинит никому вреда? — А мне даже нравится! — воскликнул Финерин. — Это все-таки очень хорошее дело! — Для кого хорошее? Лионель вернул взгляд к огню. Знай Мавейлис, что разговаривает с придворным чародеем, выбрал ли бы он другие слова для Глаза Бездны? Рискнул бы он назвать эту силу своей по праву? Была ли она по праву хоть чьей-нибудь? — Просто хорошее. Некоторые дела хорошие, некоторые плохие. Это вот хорошее. Назвал ли бы Финерин хорошим их общее дело? Дело соратников и ближайших подчиненных лорда Помнящего? — Они всегда хорошие и плохие для кого-то, Финерин. Не бывает так, чтобы всем было от чего-то хорошо. — Некоторые вещи просто хорошие, — уперся мальчик. — А некоторые просто плохие. Лионель помотал головой: — Смотри: грабить людей на дороге — это хорошо? — Нет, — тут же откликнулся Финерин, продолжая сосредоточенно чертить. — Это подло. И мерзко. — Это для тебя мерзко. А грабители? Им хорошо. Они получают с людей деньги, как и все прочие, и тратят их так же, как и все прочие. На еду, одежду, может, на постой где. А вот убери всех путников с их дороги — и никаких грабежей, да только вот какие-то люди все равно спать лягут голодными, если им вообще будет, где спать. Не будь Забывших — каким было бы это место? Если бы Освободителю не понадобилось сделать из этих земель храм искупления грехов, которые и за сто жизней отмолить не выйдет, где сейчас был бы лорд Помнящий? Была бы все еще жива и при нем Дильмера? — Они должны найти другую работу, — обернулся на него Финерин. — Честную работу. Хорошую. — И какая же работа для тебя хорошая? — Любая, которая не делает плохо. Кузнец? — Если кузнец кует меч, он может выковать добротное оружие, крепкое, с правильным балансом и острым лезвием — и тогда этот меч убьет кого-нибудь в бою. Или может выковать ни на что не годное — и тогда вооруженного им солдата убьет противник. Видишь? Кто-то все равно умирает от меча, а кузнец, который делал его, не мог ожидать, что им будут гонять мух или косить траву. Руны, которые чертили и обновляли в разные годы сначала Освободитель, потом Дильмера, потом Лионель, а теперь и Финерин, служили лишь для того, чтобы Глаз Бездны — эфемерный меч, который висел над головой всех обитателей Забытых Земель, — раньше или позже исполнил свое единственное предназначение. — Он может делать не мечи? Так уж вышло, что Мавейлис был прав: колдунов при дворе лорда Помнящего держали только для одной цели. Со всем, кроме Глаза Бездны, можно было совладать и без них. — Может, конечно. Но что ты будешь делать без мечей, если однажды придет захватчик, у которого меч есть? Без Глаза Бездны не было бы ни единого шанса принудить Забывших к послушанию. Финерин бросил уголек и выпрямился. — И что, скажешь, плохая работа? — Нет, не скажу, — примирительно закивал Лионель. — Хорошая — пока меч убивает не тебя. — Хорошо, пусть не кузнец. Травник. Ты травник. Хорошая работа? — Я не травник, я колдун, — поморщился Лионель. — Это, знаешь ли, почти оскорбительно, потому что травам можно научить и дурака, а для заклинаний!.. — махнул рукой. — Чарами можно убить, чарами можно спасти. Что до травников — когда лекарства слишком много, даже пусть оно самое лучшее, оно все равно яд. — Пекарь? — Если ты продашь хлеб за деньги, ты оставишь нищих голодными. Если ты раздашь хлеб бесплатно, ты оставишь нищим себя. Нельзя сделать хорошо всем. Если не проявить сострадание к Забывшим, будешь тираном и деспотом. Если проявить — слабаком, подчиняться которому нет причин. — Священник? — Если ты учишь людей верить в то, чего никогда сам не видел, или в того, с кем никогда не говорил, ты лжец и водишь всех за нос ради горсти податей с души. Если ты видел и говорил, ты болван, потому что если нечто явилось тебе, а не всем, значит, оно хотело, чтобы знал только ты — а ты опять со своими сборами с прихожан за шанс приобщиться к чужой тайне. — Судья? — не унимался Финерин. — Уж судья-то! Ты не можешь спорить, это хорошая работа! — Для судьи хорошая, — легко согласился Лионель. — Но судья карает людей. Даже если безошибочно и всегда виноватых — скажи, сможет убитый порадоваться, если голова его убийцы слетит с плеч? А мать убийцы смерти сына порадуется? — Но судья все делает по закону! По за-ко-ну! Финерин даже притопнул ногой. — Закон — это просто буквы на бумаге. Любой, кто умеет писать, может написать другой — и уехать так далеко, чтобы в тех краях его закон был единственным и обязательным, даже если велит всего-навсего не жрать мох на дубах без специального разрешения. Про мох законы Забытых земель не говорили ничего, но если бы кто-нибудь принес их в остальную Империю, да что там, в любое другое государство, даже в то, где о свободах едва ли пекутся и, к примеру, работорговлю принимают как должное, никто бы не счел долю Забывших обычной. Нигде больше в целом мире господин, которому вверены были под защиту и управление земли и люди, не может быть одновременно бесправным заключенным, которому не дозволено иметь из оружия даже кинжал. — То есть ты… — Нет. Мне нравятся наши законы, но только потому, что они хорошие для меня, они меня защищают. Они накажут бандитов, если те попытаются напасть на меня. Но был бы я бандитом, думал бы иначе. — Так не будь бандитом, — пожал плечами Финерин. — Мы же плохо никому не делаем. Лионель покачал головой. — Забывшие. Некоторые из них не помнят, за что их всего лишили и заперли в этом негостеприимном краю — Освободитель лишал их колдовства, а колдовство отнимают вместе с памятью, — и не помнят, откуда вдруг взялся лорд Помнящий, почему нужно ездить к нему на поклон и во всем подчиняться. А некоторые никогда этого не знали — они родились уже после Ночи и унаследовали отцовские титулы вместе с вечным покаянием за несмываемые грехи. Я к чему: то, что на твоей стороне закон, не избавит тебя от вины или сожаления. Если через много лет Финерин окажется лицом к лицу в наследником Забывших — тогда самих Забывших, естественно, в живых уже не останется, — и выслушает все, что довелось выслушать Лионелю от Мавейлиса, он ни в коем случае не должен дрогнуть, потому что закон защищает только одну сторону. — Тише, — зашипел Финерин. — Ты же… Тихо! Да если стража услышит… если Помнящему донесут, что ты их жалеешь, тебя же… — Я жалею, — отозвался Лионель. — Но мы ничего не можем теперь для них сделать. Освободитель в свое время был слишком мягок. Когда был низвергнут их господин, их всех до одного нужно было бросить на дно морское с камнем на шее — самый надежный способ предотвратить любые дальнейшие злодеяния, от которых их теперь пытаются удержать, ты только подумай, душеспасительными беседами с лордом Помнящим. Перетопить всех — и не было бы никаких Забытых земель, и не нужен был бы наш Замок Памяти на краю света, и никто не клянчил бы солдат. И Камелиан бы участвовал в хороших турнирах, и никто не травил бы Кинлайс колдовскими порошками, и Помнящий бы не бросался на каждый шорох, и нас с Инавиром не заставлял бы. «И я не убивал бы предателя странными метками на собственной коже, потому что незачем было бы предавать нас, ” — закончил он мысленно. «И ты сидел бы, где ты там жил, и горя не знал, ” — подумалось голосом лорда Мавейлиса. Финерин помедлил. — Всех-всех? Но Инавир ведь среди нас прижился? А ведь сын Забывшего. — Это потому, что он дурак и не смог бы спланировать простейшую интригу, даже если бы очень захотел. Ему не дано ни мстить, ни править, и он это понимает. Выходит, не такой уж дурак. — К чему ты это все? — прямо спросил Финерин, сунув руки поглубже в карманы. — Это как-то связано с вашей с Кинлайс шуткой? Поэтому Фициллис так тревожилась? — У меня странное чувство, — вдруг признался Лионель. — Как будто я уже кому-то что-то подобное говорил. Про Забывших. Очень давно. Ты черти, не отвлекайся. Если я возьмусь это делать, у меня потом спина будет болеть. Финерин махнул на него рукой, снова поднял уголек и принялся за руны, а Лионель смотрел, как он чертит одну за другой, и словно бы за хвост пытался поймать ускользающее воспоминание. Он говорил с кем-то про Забывших, он говорил что-то про обрыв, про то, чтобы камни и всех перетопить, и про то, что так поступать, кажется, поздновато, поэтому… поэтому… Лионель смотрел, как Финерин выводит руну за руной, и ему казалось, что нужное воспоминание ждет его в начале каждой следующей, и следующей, и следующей. Что ответил тогда его собеседник? Кто был его собеседником? Финерин чертил руны медленно — клонилось к закату солнце, а их не была готова еще и половина. И хотя Глаз Бездны с лихвой заменял им добротное освещение, потому что в его свете предметы почти не бросали теней, Лионель как раз собирался пожертвовать спиной и коленями на следующую пару дней и присоединиться к ученику, ибо не должно было бросать рунный круг незамкнутым, когда его чуткий эльфийский слух уловил торопливые шаги вниз по лестнице, прямо к ним. Все повторялось, как иной раз повторяется навязчивый кошмар. Как в день исчезновения леди Кинлайс дверь распахнулась, словно была почти невесомой, и Фициллис, как и тогда встревоженная, как и тогда бросилась прямо к нему и изо всех сил вцепилась ему в плечи. Лионель шумно вдохнул от неожиданности и боли и замер в ожидании. Совсем как тогда. И снова она смотрела в его рыжие колдовские глаза совершенно без страха, по крайней мере, без страха перед Лионелем и его колдовством. — Пойдем со мной, — выдохнула она. — Я не знаю, что это, это… Там дурное. Лионель подтолкнул к двери Финерина, зачем-то подхватил с пола свой трактат о червях, не заметил хруста попавшего под сапог уголька, сотню раз извинился, в панике перебирая ключи, чтобы закрыть тяжелые замки на двери, и, едва последний щелкнул, захлопнувшись, бегом бросился за не ставшими ждать его Фициллис и Финерином вверх по лестнице. Когда он, запыхавшись, наконец остановился — Фициллис привела их в прежде тихий коридор, ведущий к двери в комнаты леди Кинлайс, — здесь уже были Инавир, два десятка стражников, лично лорд Помнящий и укутанная в его тяжелую накидку дрожащая, но безразличная ко всему леди Кинлайс. В первое мгновение Лионель не понял, что же случилось, ведь вот леди, здесь, цела и невредима настолько, насколько это в ее случае возможно, а потом его взгляд упал на дверь. «Не он,» — гласила грубая, с остервенением вырубленная на светлом дереве надпись. Лионель оглянулся — и вздрогнул. На одном из окон, в общей суматохе никем не замеченная, лежала кверху лапками маленькая птичка с разноцветным оперением, та самая, которую Лионель вчера оживил из вышивки. Из ее груди торчал нож.