Та сторона

«Не он,» — снова и снова читал Лионель, беззвучно шевеля губами. Он понял сразу. Инавир стоял перед дверью, разглядывая надпись и в раздумьи почесывая затылок, его стражники растерянно шатались вокруг, Фициллис замерла поблизости, обняв за плечи Финерина, но тоже не отрывая глаз от двери, а Лионелю хватило одного взгляда, чтобы понять: не Мавейлис. И гениальнейший план обернулся глупейшим провалом: предатель, очевидно, не только понял, что смерть Мавейлиса — дело рук Лионеля, но и показательно наметил следующую цель. Как месть — если бы Лионель понимал, за что. Если Мавейлис был никем, почему его смерть повлекла последствия? — Я… не знаю, как так вышло, — Инавир обернулся к лорду Помнящему, все еще почесывая затылок. — Часа не прошло, как я по коридорам стражу снял. Ваша милость разрешил снять всех… чтобы быстрее покончить с проверкой Забывших. Помнящий оторвал взгляд от дочери, положившей голову ему на плечо. — Найди и казни, — распорядился он хрипло. Инавир развел руками. — Мы не знаем, кто это сделал, — повторил Инавир. — Здесь не было свидетелей, и если миледи нападавшего не рассмотрела… Кинлайс продолжала стеклянными глазами смотреть в пол, не замечая, с какой надеждой пересеклись на ней взгляды. — …тогда мы не знаем, кого ищем, — закончил Инавир. Лионель продолжал смотреть на дверь. Удары были сильные, но рубленые очертания букв неплохо читались — кто бы их ни нанес, он хорошо своей силой владел. И были они достаточно высоко — ему б, например, оказалось несподручно. — Где Фициллис? — рявкнул Помнящий. Лионель похолодел. — Я здесь, милорд, — тихо отозвалась она и склонила голову. Финерин перевел тревожный взгляд с сестры на Помнящего. — Я вверил тебе благополучие моей дочери, — произнес он дрожащим голосом. — Ты должна была стать ее подругой, ее советчицей, ее самым преданным рыцарем, той, кто не оставила бы ее, даже если оставили бы все остальные. А теперь, когда некто является по ее душу — тебя нет! Где была? Возможно, поэтому Фициллис верила в судьбу. Лионель вдруг представил, что приехать сюда не было его выбором, представил, что стать Камелиану другом не было его целью, представил, что должность придворного мага не была тем единственным, чего он в конечном итоге мог бы достичь — у него-то больше ни к чему таланта не было. Никто не предлагал Фициллис Забытые Земли, она ребенком была сослана сюда вместе с ложно обвиненным отцом и матерью, добровольно разделившей с ним изгнание. Никто не спрашивал, хочет ли она быть леди Кинлайс компаньонкой, потому что ее отец желал дочери лучшего, желал защиты и покровительства, а Помнящий, вняв просьбе давнего друга, определил ей самое приближенное к знати место еще когда две девочки были едва знакомы. Никто не спрашивал, нравится ли ей мысль всю жизнь провести подле госпожи, исполняя ее желания и заботясь о ее потребностях, а для себя выкраивать только поздние часы, когда леди уже спит и с работой уже покончено, потому что едва она приняла присягу, назад пути не было. Если не верить, что это судьба, противиться которой бесполезно, от обиды и бессилия на стену влезешь. — Я, — вдруг замялась Фициллис, напряженно сцепив руки перед собой. — Я ходила посмотреть на Забывших, милорд. Леди разрешила! Лионель нахмурился. На Забывших? — Была шутка, — пробормотала вдруг Кинлайс, приподнимая голову с отцовского плеча. — Должно было быть смешно к обеду. Но не было. Лионелю захотелось провалиться сквозь землю. Фициллис пошла туда, где солдаты Инавира досматривали Забывших, потому что отправленный за Лионелем Финерин его не привел. Он обещал госпоже шутку, а история с платьем — она, конечно, видела, с кем он танцевал! — встревожила Фициллис достаточно, чтобы пойти его искать, когда не сбылась шутка, которая шуткой на самом деле никогда не была. Вчера играть странную шутку с тем, кого сегодня находят мертвым… В отличие от миледи она понимала, как все звучит. — Шутка? — сжал кулаки Помнящий. Фициллис опустила голову еще ниже. — Какая шутка? Говори! «Ваш придворный колдун втянул нас в очень подозрительную историю, ” — всего-то и надо было ей сказать. Фициллис украдкой глянула на Лионеля и упрямо поджала губы. — Кинлайс? Говори! Помнящий отстранился, лишив ее опоры, леди неловко покачнулась, Инавир сделал было шаг вперед, протянул руку для поддержки, но она устояла. Рассеянно прошла взглядом по отцу, по стражникам, не задержала взгляд на Фициллис и Лионеле, но замерла, глянув на дверь. Поморгала, словно впервые ее увидела. Медленно, как во сне подняла дрожащую руку в сторону и указала тонким пальчиком в стену между Инавиром и Лионелем. Тронула отца за рукав: — Вот. Тихо, робко, затравленно. — Там никого нет, миледи, — вполголоса поправила ее Фициллис. — Ваш обидчик выглядит иначе. Лионель на всякий случай всмотрелся в стену. Никого там, конечно, не было, и все-таки Кинлайс даже сейчас оставалась храброй — как бы напугана она ни была, все равно нашла в себе силы указать на предателя, даже если видела его только она сама. — Как он выглядит? — подсказал Лионель. — Это мужчина или женщина? Самый простой вопрос, ответ на который позволил бы ему вычеркнуть из подозреваемых сразу половину замка. Леди Кинлайс помотала головой: — Фициллис.? Лионель еще раз глянул на надпись. Нет, Фициллис было бы несподручно, это должен был быть кто-то выше… — Дрянная девка, — Помнящий побагровел. — Ты хочешь ее смерти! Фициллис мотнула головой, Финерин прижался к сестре. — Ты всегда этого хотела. Это ты ее отравила. А теперь, когда не получилось, взяла меч? Фициллис вскинула голову, возмущенно вздохнула — и ничего не сказала. Помнящий поднял руку, и стражники, до того беспорядочно бродящие по коридору, собрались вокруг него, как свита, как маленькая армия. Кинлайс, напуганная и ослабленная, снова беспокойно приткнула голову на отцовское плечо. Инавир, так и стоящий подле Помнящего, глянул на Фициллис с явным сожалением, но сомнений не было — как хорошая собака выполняет любую команду, так и он исполнит любой господский приказ. И стояли против них — Помнящего и целого отряда стражников — только служанка да в испуге прижавшийся к ней ученик придворного колдуна, еще толком ни единого заклинания не сотворивший. Обоим найдут замену, если придется. — Я велю бросить тебя в темницу, — процедил Помнящий. — Ты сознаешься, ты расскажешь, как вернуть ее себе, а потом — в костер, как твоя сообщница. Очевидно, никто не поверил, что со смертью Маноры все закончилось. — Нет, — перебил Лионель. Шагнул между ними, примирительно вскинул руки — и лишь увидев, как отступил на шаг Инавир, понял, что не стоило, потому что руки колдуна были оружием. — Никто из вас этого не сделает. Он мог объяснить, но это никому бы не помогло. Он мог сказать, что если бы смерти Кинлайс действительно хотела именно Фициллис, она бы уже преуспела, потому что у нее были сотни, тысячи возможностей отравить, напасть, бросить в опасности, подстроить несчастный случай. Ей не нужен был бы удобный момент, потому что когда они вдвоем, удобен любой момент, а вдвоем они очень часто. Что Фициллис не выбрала бы кромсать дверь мечом, потому что у нее есть ключи от всех дверей в покоях леди, а, возможно, и всех дверей замка. Фициллис не стала бы действовать так грубо; потерпев неудачу один раз, она лишь поменяла бы яд, ибо леди из ее рук без сомнений принимает еду и воду. И если бы она, например, от злости все-таки взялась уродовать дверь, надписи такой не сложилось бы и в помине. Лионель мог бы это сказать, но если бы Помнящий хоть на мгновение усомнился даже не в обвинении, а в нерешительно названном имени, он бы понял и сам. Но Помнящий не сомневался. Лионель глянул ему в глаза — глаза, в которых некогда видел он грозовое небо, готовое молниями покарать неверных, стали вдруг гневными глазами безумного, но неожиданно не бессильного старика — и решимость его дрогнула. — Милорд, я только… есть проще решение, — забормотал он. — Надежнее. Сильные люди лгут и под пытками, и в костре, но знаете, с кем они честны? С колдуном. Я ее заберу. Отступил на шаг назад и вцепился Фициллис в запястье. — А миледи — она сейчас здесь, с нами, цела, в безопасности. Приставьте к ней стражу. Приставьте самых доверенных людей, — успокаивающе продолжил он и украдкой обернулся туда, где лежала безжизненная пестрая птичка с ножом в груди. — Инавир? Ты же капитан стражи, лучший из лучших наших солдат, мимо тебя никакой враг не пройдет. Останься у ее двери. Прошу тебя. Ты ведь один раз ее уже спас, верно? Сможешь и во второй. Лионель уверился: Помнящий не в себе. Был бы в себе, не купился бы на такой трюк, не позволил бы увильнуть, не оступился бы так просто — ведь всего мгновение назад он был уверен, что нашел отравителя дочери! Будь Помнящий в себе, обязательно спросил бы, что такого Лионель намерен делать, почему молчал раньше — или на худой конец просто приказал бы страже вытолкать надоедливого мага взашей и все-таки бросить Фициллис в темницу. В конце концов, кто бы за них заступился кроме растрепанного мальчишки, уже в испуге шмыгающего носом? Однажды он бросил в темницу даже Дильмеру — кем же был Лионель, чтобы с ним считаться? Но Помнящий, очевидно, был не в себе. Бледный, почти как Кинлайс, он перевел взгляд с Фициллис, которую мгновения назад едва не приказал схватить, и Лионеля, совершившего, возможно, величайшую дерзость в своей жизни, на молчаливо стоящего рядом Инавира. — Поставь людей под ее окна, — приказал Помнящий. — Поставь под дверь, поставь у кровати. Не гасите свет. Принести канделябры из зала. Все, все несите! Лионель, еще крепче сжав запястье Фициллис, отступил в сторону. Подцепил за ворот Финерина. — Я заберу и мальчишку тоже, — пробормотал он негромко, ни к кому не обращаясь. Наверняка кто-то из стражников его услышит и вспомнит это, если вдруг Помнящему вздумается поискать Финерина — хотя едва ли это кого остановит. Если Помнящему вздумается их найти, он найдет, и стражники Инавира станут лучшей гончей сворой, какую только мог бы желать обезумевший охотник. Инавир не был умен или талантлив, но людей муштровать умел, а вот настоящих собак, которые вместо поисков пропавшей леди Кинлайс все ластились к нему, очевидно воспитывал кто-то другой. — В башню, — прикрикнул шепотом Лионель, едва все трое свернули на лестницу. — Я домой хочу, — всхлипнул Финерин, и Лионель, не сдержавшись, отвесил ему подзатыльник. — В башню, в комнату Дильмеры, — подтолкнул Финерина в спину. — Руны на перилах предупредят нас, если… Если лорд Помнящий, господин этих земель, коему вверено правосудие, отправит свою стражу карать тех, кого счел отступниками? В чем же он будет не прав, если закон позволяет ему это? Если карать отступников — единственное, зачем он здесь находится? — Вы двое, идите, — остановилась Фициллис, вырвав руку из руки Лионеля. — Я… Он сейчас остынет. Приказы отдаст, да уйдет, и я вернусь. Если Кинлайс в опасности — а она в опасности, — то я должна быть с ней. Лионель дернулся было снова схватить ее за руку, рвануть на себя, вверх по лестнице, чтобы споткнулась, чтобы еще хоть пару шагов в безопасность сделала, даже если это будут лишь только шаги в попытке удержать равновесие — но только в отчаянии замотал головой. Не было смысла меряться силой с той, кто уже давно победила его без всякого колдовства. — Ты ее не защитишь, — зашептал он. — Если бы ты могла ее защитить, ты бы уже защитила. Вспомни все, что ты делала: подле нее ночей не спала, по лесам и пустырям ее искала, пищу ей готовила со всеми предосторожностями, не отходила ни на шаг, а она все равно была похищена, отравлена, запугана. Нужен кто-то еще, кто-то, у кого больше сил, больше рук, больше глаз — так пусть сейчас ее защитит отец. Фициллис опустила глаза. — Он уже утром смягчится, — продолжил Лионель. — Стражники, которых он теперь вокруг нее вкруг поставит, предателя или убьют, или отвадят от мысли к ней заявляться. Если ты рядом встанешь еще одним солдатом, тоже станешь целью, опасно, но никто твоей жертвы не заметит, Помнящий не заметит, Кинлайс не заметит. А мы с Финерином заметим. — Я не для того, чтобы быть замеченной, — начала она. — Ты можешь хоть один раз сделать что-нибудь, чтобы спасти себя? Мгновенная тишина, в которой эхом раздались еще звучащие неподалеку приказы лорда Помнящего — он, кажется, только что распорядился забаррикадировать все обходные лестницы в коридор, — и Лионель кивнул на Финерина. — Не хочешь спасать себя, спаси его. У тебя есть брат, помнишь? Ему нужна сестра, живая, невредимая и на свободе. Фициллис, сдаваясь, шагнула на следующую ступень. — Я думала, ты предложишь спасти тебя. — Себя я сам спасу, — огрызнулся Лионель. — Беда в том, что спасу я только себя. Первая круглая комната башни, по-прежнему вся заставленная шкафами так, что почти не видно было последних лучей закатного света, проникающих внутрь через узкие витражные окна, была пуста. Здесь почти ничего не изменилось, только пузырьки в шкафах теперь стояли иначе, да на столе появились вещи Кароса. Самого его не было. Конечно, у Камелиана. Эту комнату миновали молча. Лионель указал на увивающие перила лестницы вверх руны. Они побледнели, но не пропали совсем, и если бы у Лионеля было больше времени, он бы обязательно их изучил. Почему они еще здесь? Дильмера знала чары, способные надолго пережить создателя? Или за годы, что Лионель вместо стука в дверь в предупреждении касался их, приходя к наставнице, они впитали часть его колдовства и только ею теперь и держатся? Если он приучит Финерина их касаться, а он приучит потом своего ученика, а тот — своего, получится ли сохранить нарисованные рукой Дильмеры символы навечно? В следующей круглой комнате, потолок которой украшала когда-то вязь рун страшного заклинания, предназначенного для спасения Кинлайс, но без раздумий потраченного Дильмерой на Лионеля, Фициллис и Финерин остановились. Лионель оглядел потолок, убеждаясь, что руны выцвели, а звездное небо, которое Дильмера для услады глаз рисовала задолго до необходимости жертвовать собою за кого-нибудь, осталось, и кивнул на скрытую ширмой следующую лестницу дальше вверх. Последний раз он был в комнате Дильмеры когда разбирал ее записи, а до этого — много лет назад, еще мальчишкой, когда раскаты грома, темнота, лай собак или подозрительная тишина по ночам пугали его настолько, что оставаться одному не было никаких сил. Выше была только давно неиспользуемая дозорная площадка, попасть на которую можно было только через маленький люк в потолке, закрытый уже очень много лет. Комната Дильмеры была намного меньше предыдущих двух. Лионель пропустил Фициллис и Финерина внутрь, вошел сам, закрыл за ними дверь — и стало почти тесно. Иной раз Лионель задавался вопросом, не была ли Дильмера когда-то в молодости монахиней, до того строгим казалось ее жилище. Лионель ничего здесь не менял. Только разобрал записи из сундука — ценные положил обратно. Если бы Дильмера вдруг вернулась, она бы даже наверняка не сразу заметила, что кто-то приходил в ее отсутствие: остался на прежнем месте плотный и теплый, но скупой на краски ковер на полу, остались простецкая грубая штора и узкая жесткая кровать. Остался шатающийся шкаф — под одной его ножкой так и лежала годы назад подложенная для устойчивости досочка. — Надо переждать здесь, — тихо сказал Лионель, и никто не стал ему возражать. Возможно, решили, что обиталище магессы защищено чарами — и Лионель не знал, может, и вправду защищено. Но если Помнящий не в себе, если Помнящему взбредет в голову все-таки притащить кого-то из них, он отправит стражников в комнаты Лионеля, комнаты слуг или дом семьи Фициллис. Не сюда. Помнил ли он, что это место существует? Лионель еще раз окинул взглядом скудную, но крепкую обстановку, и в закатных лучах она показалась еще скуднее. А ведь придворная магесса могла бы жить так, чтоб завидовали даже дети лорда Помнящего! Если бы ей захотелось шитые золотом шторы из тончайшего шелка, кровать из редкого колдовского дерева, поднимающегося из земли только в полнолуние в бескрайних болотах, или инкрустированный алмазами сундук, Помнящий бы не поскупился! Лионель точно знал, потому что шелковые шторы с золотой вышивкой у него однажды были, пока не сжег, втайне от наставницы колдовством приучая огонь свечи бегать по подоконнику наперегонки с огнем из камина. Много лет он думал, что Дильмера, наверно, все-таки была когда-то монахиней, жрицей, послушницей — кем-нибудь, кто дает обеты, а потом следует им всю жизнь, где бы ни находился, потому что так, на его взгляд, выглядел обет бедности. Но теперь, глядя, как солнечный луч высвечивает и без того бледный ковер, он вдруг вспомнил про Мавейлиса. Дильмера, очевидно, не приняла роскоши, которую сулил ее пост. Действительно ли она отправилась в такую глушь за старым другом добровольно, или, как считал Мавейлис, а с ним наверняка и другие Забывшие, тоже оказалась заложницей этого места? Если добровольно, то считал ли Помнящий ее своим другом тоже, или в момент, когда с губ ее сорвалось последнее слово присяги придворного чародея, она стала только инструментом, чтобы сладить с Глазом Бездны, а с его помощью с Забывшими? Думал ли когда-нибудь Помнящий о чем-то, кроме постоянной угрозы? Если бы Дильмера еще была с ними, она смогла бы его образумить? — Ложись спать, — распорядился Лионель, подтолкнув Финерина к постели. — Проснешься — а все уже снова хорошо. И легонько щелкнул по лбу, накладывая самое простое усыпляющее заклинание. Он бы много дал, чтобы сейчас так же щелкнули его, чтобы можно было просто спать, пока кто-то другой заботится, чтобы утро наступило лучше, чем вечер. Финерин послушно влез на кровать. Не было ни подушки, ни перины, только раскинутое прямо на досках одеяло, которое Лионель оставил, когда ночевал здесь после нахождения того странного письма. Финерин поерзал — и потянулся к сундуку. — Не трогай, — одернул Лионель. — Это ее. — Ее? — переспросил Финерин. Чье — ее? Все, что Дильмера имела, она завещала Лионелю. — Там ничего нет, — исправился он. — Только записи. Поспишь так. Финерин принялся сворачиваться калачиком. Фициллис, наконец сбросив оцепенение, прошла к окну, распахнула его и, опершись о подоконник, выглянула наружу. — Отсюда видно окна Кинлайс! — тихо воскликнула она и тут же осуждающе качнула головой. — Там люди, кажется, он всю комнату забил стражниками. Оставить незамужнюю дочь на ночь одну в компании едва знакомых мужчин было, конечно, скандально, но более чем простительно, если на другой чаше весов покоилась ее жизнь. Тому, кто не желал ей смерти, было бы бессмысленно ломиться в дверь с мечом наперевес. И птица! Лионель хотел бы ошибаться, но после ворона лорда Камелиана это был слишком очевидный знак. — Она будет плакать, — продолжила Фициллис, садясь на подоконник. — Ей страшно, когда рядом слишком много. Никто из них ведь даже не догадается ей спеть! Нет, Фициллис не могла. — Она только что тебя обвинила, а тебя волнует, будут ли ей петь колыбельную? — Не обвиняла она меня! — горько воскликнула Кинлайс. — Если бы Помнящий больше разговаривал с дочерью, он бы знал! Она часто так делает — когда ей не хватает слов, когда страшно, когда вопрос слишком сложный; она всегда кивает на меня. Потому что я помню слова, потому что я не боюсь, потому что у меня нет тумана в голове. Она кивает на меня, а я говорю за нее, но только то, что она и сама сумела бы сказать, если бы была здорова! Я не могу прочесть ее мысли, не могу знать, действительно ли она кого-то видела или ей просто показалось, не могу, не могу! Заломила руки. — Как так вышло? — тихо спросил Лионель, садясь на ковер — больше здесь все равно ничего не было. — Замок кишмя кишит стражниками, неужели никто не видел безумца с мечом? — Все обыскивали свиту Забывших, — напомнила Фициллис. — Я спросила, но Инавир не сказал толком, что случилось. Сказал, что, возможно, господин придворный маг что-то знает, он-то несведущ… Господин придворный маг спрятал лицо в ладони. — Я думал, что нашел предателя. Помнишь, я говорил? Все, что за последнее время случилось — отравление Кинлайс, смерть посла Забывших, смерть Дильмеры, моя болезнь, увечье Камелиана, да и эта надпись… Я уверен, дело рук одного человека. — Ты говорил, что Кинлайс отравила Манора, — напомнила Фициллис. — Я ошибся. Мне жаль. Если он сейчас ей признается, что сам поджег ее костер, не дождавшись оглашения даже подтасованного приговора, потому что боялся, что правосудие Помнящего потребует вместо Маноры Фициллис, она от него отвернется? Правосудие Помнящего потребовало Фициллис все равно — и лишь вопросом времени оставалось, когда он снова про нее вспомнит. Впору ли было отворачиваться самому от себя? — Если он захочет прийти за Кинлайс, встретит там Инавира, — успокаивающе продолжил Лионель. — Кем бы он ни был, Инавир его просто убьет. И все. Проснемся завтра — а все уже закончилось. Почти как оправдание. — Или он увидит яркие окна и половину замковой стражи — и передумает к ней соваться. Лионель безрадостно заулыбался. — Предпочел бы первое. Вот представь, притащит Инавир предателя прямо в комнаты Помнящего — голову отдельно, тело отдельно, — и доказательства какие-нибудь, и свидетели с ним придут, что да, так и есть, этот негодяй всему виной. И все! Выйдем отсюда в безопасности. Ты, конечно, сразу к Кинлайс, а я еще долго буду ходить и показательно обижаться на всех. Пусть прощения просят. Фициллис соскользнула с подоконника, закрыла окно и села на ковер рядом. — Тебе страшно? — вдруг спросила она, касаясь плечом плеча Лионеля. — Немного, — признался он. — Я думал, что все понял, но что он теперь… — Ты же сам сказал, — напомнила Фициллис. — Кто бы ей ни угрожал, сначала он встретит Инавира и его стражников. Тебе не обязательно что-то делать. Ты с ним, наверно, даже не встретишься. Лионель покачал головой. — Не предатель. Помнящий. Фициллис откинулась на спину и уставилась в потолок. — Такая у нас судьба. У Лионеля не повернулся язык сказать, что так сошлись досадные случайности. Сказал бы Инавир что-нибудь про выбор? Лионель тоже лег на спину и уставился в тот же самый низкий потолок. На нем не было ни рисунка звездного неба, ни паутины — помнится, Дильмера недолюбливала пауков, наверняка какое-то заклинание. Молчали долго. Скрылось солнце, потемнело за окном, засопел Финерин, стих гул в замке, но Лионель знал, что Фициллис не спит — слышал по дыханию. Продолжал лежать неподвижно, но и сам на сон не надеялся. Если Помнящий всего в шаге от того, чтобы спустить за ними своих собак, по какому-то недоразумению зовущихся стражниками, Лионель предпочел бы смерть во сне, чтобы даже не узнать, что случилось, но сильно колотящееся сердце не позволяло даже надеяться. Да и руны, руны на лестнице. Конечно, они его предупредят. Если, конечно, господа стражники будут столь любезны прикоснуться к ним прежде, чем взбежать по ступеням и распахнуть дверь. Но было тихо. Он прислушивался так и этак, но не слышал ни шагов, ни голосов. Мысль выглянуть в окно и посмотреть, что же происходит в покоях леди Кинлайс, он прогнал — все с ней хорошо, наверняка там по-прежнему толпа стражников и яркий свет, — но другую мысль прогнать не смог. — Фициллис? — позвал он шепотом. — Что? — отозвалась она. «Замок Памяти кажется тебе клеткой?» — Будь тебе позволено пожелать, чего душе угодно, что бы ты пожелала? Он слышал замешательство в ее молчании. Гадал: выздоровление леди Кинлайс, возвращение рассудка Помнящему, безопасность для Финерина? — А ты? Мгновение назад он был уверен, что пожелал бы еще одни шелковые с золотой вышивкой шторы или, может, право безнаказанно сообщать дуракам, что они дураки, хоть сколько раз быть бы им господами, а теперь вдруг совершенно искренне не знал. Кажется, ни у кого из них не было ответа, потому что одним желанием ничего было не исправить. И все-таки он уснул, потому что сон выдался яркий, путанный, до того тревожный, что его от начала и до конца грохотом невидимых барабанов сопровождал стук сердца. Во сне он кружил по залу без музыки, но быстро, безумно, и руку его держали то Мавейлис, то Инавир, то Камелиан, то Фициллис, лица менялись, голоса двоились, зал вертелся, сердце-барабан стучало, мелькал красный подол собственного платья, и он горел, потому что Лионель был костром, и кто-то Лионелю читал приговор, потому что он был осужден. И Лионель хотел было крикнуть, чтобы все остановилось, но он был Манорой, поэтому слова вырывались тихие и неправильные, но чем больше слов, тем сильнее разгорался огонь. И метки раскаянья на его коже тоже плясали, и дверь балкончика хлопала в такт стучащему сердцу, только была она почему-то тяжелая, железом обитая, на сотню замков закрытая. Из-под ног при каждом шаге взлетали птицы, крупные серые вороны вперемежку с маленькими яркими пташками, и взлетали они — и тут же падали, потому что Лионель их ловил и закапывал, потому что бросать собакам было нельзя. Собаки тоже были, но не плясали, потому что глупые, но Лионель им простил. Он, вращаясь, все старался удержать взгляд на окне под потолком — из него был виден не то погреб, не то подвал, и в нем сидели два мальчика, у старшего не было лица, а младшего не было вовсе, потому что он был слишком много где еще; в подвале, в костре, в танцевальном зале, на полу в крошечной комнатке на самом верху башни Дильмеры. С каждым оборотом подвал приближался. Лионель открыл глаза, такие сухие, будто вместо сна он всю ночь пролежал, таращась в потолок. Всему виной было, конечно, тревожное забытье, которое даже сном было не назвать, но сердце продолжало колотиться, отдавая тяжелым пульсом в уши и напряжением в виски. Фициллис рядом еще спала, так и свернувшись калачиком на полу, и только попытавшись встать Лионель понял, что она держит его за руку. Мимолетная нежность сменилась ужасом, он выдернул из ее пальцев ладонь и поднял к глазам — нет, перчатка была цела, а в нее по-прежнему был заправлен длинный рукав рубахи. Коснуться меток раскаяния было решительно невозможно! И все-таки Лионель беспокойно встряхнул кисть — казалось, что метки за ночь расползлись еще, но проверить это, не снимая перчаток, было нельзя. Разве только… Он осторожно переступил через Фициллис, беспокойно мотнувшую головой, и прошел к окну. Сощурился, силясь рассмотреть в нем слабое отражение, и сперва не поверил своим глазам — не пришлось даже оттягивать ворот камзола, чтобы глянуть, как там линия меток, после смерти Мавейлиса дотянувшаяся до ключиц, потому что теперь от нее отделилась новая ветвь и, петляя по шее, добралась до линии челюсти и ответвлением робко потянулась к щеке. Лионель распахнул окно, высунулся наружу, стараясь поглубже вдохнуть прохладный утренний воздух, и взгляд его упал на окно леди Кинлайс. Лионель замер. Он больше не видел ни бесчисленных стражников, ни множества горящих свеч, лишь беспомощно прислоненное отражающей поверхностью к стене зеркало из гардеробной леди Кинлайс — то самое, перед которым еще совсем недавно красовался ей на потеху. И если после смерти Дильмеры он, помнится, сразу в такой знак не поверил, то сейчас принял случившееся со смирением. Разноцветная птичка с ножом в груди. Он точно знал, как умерла леди. Почему не спасла стража? Где был Инавир?