Та сторона

Лионель не слышал ни криков паники, ни топота бегущих ног. Он еще с минуту полулежал в пыльном чулане, как его туда и швырнули, давясь кровью и в панике прижимая к лицу руку в попытках колдовством унять кровотечение, и только когда нос с хрустом и острой до вспышки перед глазами болью встал на место, наконец утер лицо рукавом и сел. Перед глазами плыло от слез, саднило челюсть, часть крови попала в горло, провоцируя частый надрывный кашель. Лионель поднялся на колени, попытался толкнуть дверь — тщетно — подергал ручку, но лишь испачкал кровью выгравированную на ней птицу с длинным хвостом. Лионель еще раз толкнул дверь, на этот раз плечом, но результата не было, приложил к двери ладонь, пытаясь зачаровать стоящий снаружи сундук — безрезультатно. Хотел было закричать, да только снова закашлялся. Почему с ним ничего не сделали? Если это и в самом деле был предатель или кто из его сообщников, Лионелю уделили оскорбительно мало внимания! После всех козней за его спиной, после того угрожающе-изящного письма, после всех нарушенных планов друг друга! Неужели после этого все, чего он удостоился — быть брошенным в пыльную кладовку, как сломанная игрушка, которая не стоит ни времени на починку, ни на избавление? Казалось бы, сбросить с лестницы — секундное дело! — и даже если в конце концов предстать перед судом за все остальное, поди докажи, что в общей суматохе он не сам споткнулся. И заперли, в общем-то, примитивно, рано или поздно кому-то понадобится метла и Лионеля найдут, даже если к тому времени он сам не… Ах, огонь. Метла если кому и понадобится, то слишком поздно. Лионель еще раз приложил руку к двери, сосредоточился — и дверь, сжимаясь и сворачиваясь, превратилась в птичку, нескладную, тонконогую, с длинным медным хвостом, такую же, какая была на ручке двери. Птица расправила подрезанные крылья, отчаянно взмахнула ими — и набранной высоты едва хватило, чтобы взобраться на крышку сундука, так и стоящего по другую сторону теперь несуществующей двери. Спланировала вниз, неловко приземлилась на свои длинные лапы и засеменила в сторону коридора. Лионель тоже перешагнул сундук и огляделся — действительно не было ни бегущей в панике толпы, ни того стражника. Тянуло гарью. Нужно было срочно выбираться из замка в город, вскакивать на первую попавшуюся лошадь и что есть духу мчать куда глаза глядят. Глаз Бездны был освобожден, значит, теперь пожрет на своем пути все: и замок, и город вокруг, и близлежащие деревни, и дальние владения Забывших. Когда еще существовала горящая граница, огонь не выходил из берегов лишь волею выпустившего его колдуна, а если Помнящему когда-нибудь потребовалось бы покарать Забывших, пламя тоже выпускал бы колдун, и покорилось бы оно его воле, но теперь? Теперь, когда огненная чаша, должно быть, случайно выпала у Инавира из рук? О, теперь, никем не сдерживаемое, пламя пожрет все! Поэтому нужно было бежать — вниз по лестнице настолько, насколько позволят баррикады, и молиться, чтобы оттуда можно было хотя бы вылезти в окно. Лионель, все еще прижимая руку к лицу, оглядел уходящие вниз ступени лестницы и свернул в коридор. Никто ведь не выведет отсюда Фициллис и Финерина? Кинлайс теперь уже все равно, Инавиру, скорее всего, тоже — наверняка ведь выронил чашу к собственным ногам, — Карос мужик неглупый и выберется сам, когда поймет, что к чему, Помнящий будет спасен верными ему стражниками, Камелиан наверняка тоже — ведь не могут же бросить его на верную смерть лишь из-за отцовской немилости? — а вот Фициллис и Финерин были его ответственностью. Финерин — потому что не должно наставнику бросать ученика, а Фициллис… Снова вспомнились белые цветы — сухие, хрупкие, — в собственных испачканных золой ладонях. Это потому, что она в честь них названа? Быстро становилось хуже — огонь еще не добрался до этажа, но Лионель знал, что он разгорается. В коридоры и комнаты повалил дым, такой же колдовской, как и породивший его огонь, ибо если бы это был дым настоящего пожара, Лионель не прошел бы и десятка шагов. В довершение становилось жарче, пришлось расстегнуть ворот камзола — но почему не было общей паники, почему никто не бежал с криками, почему не пытался прыгать из окон, натолкнувшись на заваленные двери? Даже если один стражник оказался предателем, остальные-то должны были бы догадаться! И где слуги? Вот уж кто должен был спасаться первым, ибо умирать за такое жалованье… Лионель останавливался, прислушиваясь, каждые два десятка торопливых шагов. Все казалось, что он слышит гул пламени, треск дерева, звон лопающихся стекол, скрип крошащихся камней — но для этого огонь был еще слишком далеко. Паника стискивала горло — почему никто не бежит, почему никто не спасается, почему коридоры по-прежнему пусты? Лионель вновь остановился, и хотя вновь не услышал пламени, которое, как казалось, вот-вот вырвется ему под ноги, задержал взгляд на полуоткрытой двери в одну из служаночьих комнат. В этой, кажется, жили подружки-кухарки, все вокруг сплетни знавшие. Лионель на пробу толкнул дверь, и среди ящиков и брошенных вещей на грубых кроватях увидел двух девушек, третья полулежала на полу у стены рядом с недосортированным ящиком трав. Лионель подошел к ней, вгляделся в лицо, приложил ладонь к шее, нащупывая пульс — живая! Он встряхнул служанку за плечи — она послушно мотнулась в его руках, точно кукла, — ударил по щеке, плеснул в лицо остатки воды из кружки с колченогого стола рядом, но девушка продолжала спать, размеренно дыша, и ресницы ее время от времени чуть вздрагивали, да и только. Лионель бросился к другим — то же самое, тот же неестественный беспробудный сон. Простер над ними руку — и ощутил слабое, но уверенное колдовство. Повел плечами, стряхивая крупную дрожь, тихо вышел из комнаты и плотно прикрыл за собой дверь. Пусть огонь задержится здесь еще хотя бы секунду — пусть они хотя бы на секунду больше поспят. Если бы он этой ночью не увел с собой Фициллис и Финерина, наверно, где-нибудь вот так лежали бы и они, раз уж перед тем, как расправиться с леди Кинлайс, предатель не поленился обойти весь замок и заколдовать каждого, комната за комнатой, этаж за этажом, не пропуская даже слуг. Интересно, та, что у ящиков, уснула за работой и не видела его — или видела и спокойно позволила подойти к себе и прикоснуться, потому что хорошо знала? Лионель, шуткой судьбы этой же ночью использовавший на Финерине такое же, но куда более щядящее заклинание, знал, что нет способа, при котором можно избежать касания — равно как и то, что обратить вспять чужое колдовство ему не хватит ни времени, ни таланта даже для кого-нибудь одного. Кажется, про комнатку наверху башни Дильмеры предатель действительно либо не знал, либо в суматохе не вспомнил. Лионель еще раз оглядел коридор — каким зловещим показался он от мысли, что за каждой дверью могут беспробудно спать живые люди, которым уготована скорая смерть в пожаре! — и вместо того, чтобы броситься бежать, закричать, позвать Фициллис и Финерина, сел на пол, обхватив голову руками. Если слуги и приближенные Помнящего спали, как, наверняка, и немногочисленные не успевшие уехать сопровождавшие Забывших, то где теперь были стражники, которых Лионель видел своими глазами совсем недавно? Кому подал сигнал ударивший его стражник? О чем? Уж не значило ли это, что пожар начался не потому, что растяпа-Инавир оказался неспособен даже удержать в руках чашу с огнем — неужели на него напали, едва остался один? Лионель поднял руки ладонями вверх, произнес короткий заговор, зажмурился, будто так меньше кололо пальцы — и с ладоней его поднялись в воздух тонкие, невесомые, полупрозрачные бабочки. Они закружили, засуетились и, стоило ему руки встряхнуть, бросились врассыпную. Тот же колдовской поиск ощупью, как когда они с Фициллис искали леди Кинлайс у Последних Врат, или как тогда, много лет назад, он искал Инавира, чтобы… чтобы… Ощущения нахлынули. Бабочки ударялись в стены и двери, вспыхивая, исчезали, оставляя ему короткое последнее касание, и так много, так плотно, так часто, что он зажмурился, но вспышки перед глазами это не остановило, они полыхнули еще ярче, он был сразу везде — у стены, у двери, у перил, в дыму под самым потолком, на ступенях, в шторе, в завитках канделябра, в миске холодной каши, в трепетно подставленной ладони. А потом его раздавило сапогом. Лионель распахнул глаза, тяжело дыша открытым ртом. Он явно чувствовал, как одну из бабочек поймали всего этажом ниже, в главном зале, и знал, Бездна, знал, что это была мозолистая, но нежная рука единственной оставшейся служанки, рука Фициллис, — а вот двумя этажами выше и одним длинным коридором дальше, там, где начинался путь в башню Дильмеры, на единственную бабочку, сумевшую забраться так далеко, опустилась тяжелая подошва. Он не знал — и не мог знать, потому что бабочка исчезла еще при первом касании, — но ему казалось, что оставшиеся от колдовства искры от души растерли по плитам пола, как с отвращением растирают останки раздавленного насекомого. Все тело прошибла крупная дрожь — если маленькое, полупрозрачное колдовское создание, такое хрупкое, такое очевидно безвредное, удостоилось такого грубого обращения, то наверняка причиной был гнев на создателя. Лионель поднял голову, словно пытаясь рассмотреть, кто же встретился его творению двумя этажами выше, и почувствовал себя вытравленной из норы мышью. Он слишком явно себя обнаружил и теперь ему оставалось только бежать по лабиринту, которого он совершенно не знал. Фициллис и Финерин действительно нашлись в главном зале. Лионель ворвался туда через маленький коридорчик для слуг и застал их обоих у высоких дверей в противоположной стене — это был единственный путь, напрямую ведущий к главным воротам всего одним коридором и одной лестницей, настолько широкими, что никому и в голову не пришло бы их перегораживать. Вот только двери — высокие, величественные! — загораживал шкафчик, охотно звенящий посудой, но не двигающийся с места несмотря на все усилия Фициллис. Финерин, рукавом растирающий слезы по лицу, не слишком-то помогал. — Он врос в пол. Он врос в пол! — воскликнула Фициллис, услышав шаги за спиной и оборачиваясь. — Это безумие, все четыре ножки… Бездна, Лионель! Он остановился, глянул на плачущего Финерина и встревоженную Фициллис, затем на ножки шкафа. Они, и правда, вросли в вымостившие пол добротные каменные плиты, да так, что небольшой, не выше его самого шкафчик, который в иное время казался бы таким хрупким и держащимся на честном слове, стоял теперь на четырех столпах из нерушимого сплава камня и дерева. И, как догадывался Лионель, таким же образом должен был своей задней поверхностью врасти и в дверные створки, если только предатель-колдун что-то понимал в ловушках. — Преврати его в лошадь, — надрывно потребовал Финерин. — Я хочу уйти, преврати его! Лошадь получилась бы смешная — помирающая кляча с ногами добротного тяжеловоза. — Чужое колдовство, — возразил Лионель и едва узнал собственный голос — встревоженно высокий и странно монотонный, точно в оцепенении. — Не могу. — Что с тобой? — повторила Фициллис, схватив его за руку и поднимая к лицу его же собственный рукав. — На тебя напали? Рукав все еще был заляпан кровью, на лице, наверно, она тоже осталась подсохшими пятнами — Лионель не видел. — Меня преследуют. Мы горим, — тихо сказал он и не нашел в себе сил добавить остальное. Фициллис кивнула вниз, в сторону подвала, и Лионель отвел глаза к высокому потолку, под которым тоже собирался быстро густеющий дым. — Шкаф нам не сдвинуть и двери не открыть, — подвел итог он. — Пойдем через окно. Там козырек. Он шагнул к ближайшему окну первым, оперся на подоконник, выглядывая — так и есть, на полпути от него до земли был деревянный навес над одним из служаночьих входов в кухни — там обычно складывали только привезенные припасы прежде, чем унести их по кладовым. — Если спускаться по очереди, то выдержит. — Лионель? — окликнула его Фициллис тихим с сочувствием, как если бы ей пришлось расстроить душевнобольного. — Там решетка. Лионель уже распахнул створки и протянул руки к переплетенным стальным прутьям. Финерин даже перестал всхлипывать, когда решетка просела, точно плавясь, обмякла, а потом посыпалась в руки Лионелю обрывками веревки. — По ней и вылезем. Найди, к чему примотать, — распорядился он. — Фициллис? Она поняла без слов — выхватила у него половину обрывков и принялась связывать между собой. Если Лионель сумел поймать их достаточно, если они окажутся крепкими, если не подведут узлы, они действительно смогут отсюда выбраться! — Карниз! — воскликнул Финерин, указывая на скрытую множественными короткими, до верхушки окна, шторами стальную перекладину. — Он выдержит! Лионель только собирался бросить ему короткое «Молодец!» и отдать Фициллис часть веревки — пусть своими сильными руками еще раз потуже затянет узлы, — когда из противоположного конца зала раздался вскрик, лязг оружия и топот ног. Лионель вздрогнул — показалось, что стучит тот же сапог, под которым погибла его колдовская бабочка, — и вскинул голову. Звук шел из коридора, выводящего на балкончик в зале, тот самый, с которого еще совсем недавно леди Кинлайс махала ему рукой, наивно думая, что смешная шутка сейчас в самом разгаре. Лионель знал, что коридор там тесный, извилистый, худший, в котором только может произойти вооруженное столкновение. Он бросил веревку Фициллис, крепко вцепился в подоконник, не сводя глаз с балкончика и надеясь, что и преследуемый, и преследователь просто пробегут мимо. Послышался звук удара, вскрик и звон выбитого из рук оружия. Вот и они! — Быстрее, — простонал он, глядя, как Фициллис нервно дрожащими руками путается в узлах. — Быстрее, быстрее! Вылезут в окно сейчас — и хоть дотла гори это место, и кто с кем бейся здесь насмерть, ему дела уже не будет. Донесся еще один звук удара, грохот упавшего тела и удаляющийся топот ног. Финерин рывком прижался к сестре, выскользнувший из ее пальцев узел распустился, снова раздался скрежет — меч подняли с пола, — и нетвердые тяжелые шаги. Мгновением спустя на балкончик из коридора вывалилась высокая фигура, оперлась на перила, окинула взглядом зал и изможденно опустила голову, очевидно пытаясь отдышаться. — Я так тебе рад, — сбито прогудел Инавир. — Ты был прав, Лионель, ты был прав, прости меня, дурака, во всем прав. Лионель замер. Сгущающийся под потолком дым уже не давал хорошо рассмотреть балкончик, поэтому он не видел, что с Инавиром, а опущенная голова делала его лицо и вовсе неразличимым — но разве мог человек, выбравшийся из эпицентра пожара и только что проигравший короткую стычку, быть целым и невредимым? — Мы его видели. У меня бунт в страже, но мы его видели! Твой предатель. Он здесь. Человек, который все это сделал, здесь! — Поймали его? — перебила Фициллис и Инавир замотал головой. — Ему некуда деться кроме башни госпожи Дильмеры. Где баррикады, где верные стражники — наружу ему хода нет. Но мы, дурачье, загнали колдуна в колдовскую обитель. Идем с нами, Лионель. Без тебя мы войти не рискнем. И, выпрямившись, стремительно вышел с балкончика в такой же задымленный коридор. Лионель перевел взгляд на Фициллис с веревкой в руках и раскрасневшегося, но больше не плачущего Финерина. — Если тебя преследуют, тебе надо бежать, — сказала Фициллис, протягивая ему веревку. — С Инавиром пойду я, уверена, у него в караулке найдется лишний меч. Финерин топнул ногой. — Ему не нужен еще солдат, — насупился он. — Ему нужен маг. Я останусь. Идите вдвоем. В иное время Лионеля потянуло бы отвесить подзатыльник наивному мальчишке, еще не умеющему и метлы зачаровать, но уже рвущемуся встретиться с настоящим противником — или прикрикнуть на упрямую служанку, научившуюся сносно махать мечом и теперь считающую себя в силах тягаться с неизвестным колдуном. Теперь же он только отвел глаза, потому что оба они, и наивный Финерин, и упрямая Фициллис, оказались намного храбрее его. — Инавир позвал меня, — тихо возразил он. — Финерин прав, ему нужен маг. — Ты и так в опасности, а Финерин еще ребенок, — продолжала настаивать Фициллис. Хотелось отступить. Хотелось сказать, что она права, что он и впрямь ненавидим предателем больше любого из них — столько мешался под ногами! — поэтому станет первой целью и поэтому ему конечно же надо бежать. Смешно и подумать, что Лионель мог бы встретиться с предателем лицом к лицу и победить — что он будет делать, превратит что-нибудь в лошадку или птичку всем желающим на потеху? Да даже знай он приличные заклинания, у него колени подломятся, едва он взглянет предателю в глаза! Глупо ожидать, что такой хитрец и интриган окажется посредственным противником! Лионелю хотелось отступить, потому что, представляя встречу с предателем, он неизбежно видел себя перед ним на коленях, бессильным и поверженным. Но если такой финал ждал его — какой же был бы уготован Финерину или Фициллис? Лионель еще раз огляделся. Уборку в зале так и не закончили: часть нарядных штор сняли, кое-где повесили обычные пыльного темно-синего цвета, но столы у стен так и остались стоять с нагромождениями посуды. Должно быть, стражники, отправленные досматривать Забывших, отослали всех встречных слуг подальше, чтобы не путались под ногами, а потом было уже не до уборки. Лионель прошел к ближайшему столу, взял из груды посуды три пустые кружки, достал из кармана кольцо Дильмеры, подобранное им на полу комнаты со звездным небом после ее смерти и с тех пор так и бывшее при нем, и, продемонстрировав его Фициллис и Финерину, кивком подозвал их к себе. — Кто угадает, где оно, — тихо начал он, перевернув кружки, — тот с Инавиром и пойдет. Фициллис скрестила на груди руки. — Ты полагаешься на случайность. Так нельзя. Человек, всю жизнь твердивший ему, что все предначертано, а потому противиться не следует, неожиданно поверил в силу случая. — Я полагаюсь на судьбу, — тихо возразил Лионель. — Если одному из нас суждено пойти туда и погибнуть, разве изменит это какая-то кружка? Финерин первым протянул руку. — Я тебя не отпущу, — предупредила Фициллис. — Если ты угадаешь, все равно пойду я. Что я скажу матушке, если… Поднял кружку. — Пусто! — с облегчением выдохнула Фициллис. Финерин виновато посмотрел на Лионеля и отступил на шаг. Лионель кивнул ему, мол, молодец, я тебя не виню; перевел взгляд на Фициллис, она нахмурилась и опустила глаза, но не дрогнула. Думала ли она, что когда-нибудь они вот так окажутся — друг напротив друга, а между ними только две кружки и одно кольцо, да лежащий вместе с ним ответ на их давний спор про судьбу и случайности? Она протянула руку, колеблясь, опустила ее на перевернутое дно левой кружки, передумала, переложила на правую, но, так кружку и не подняв, снова подняла глаза на Лионеля. — Если ты действительно прав и все это — дело рук одного человека, тебе ни в коем случае нельзя с ним встречаться, потому что ты слишком много знаешь, — прошептала она. — А если он действительно колдун, ты будешь его первой и главной целью, потому что даже такой ты опаснее Инавира и его стражи. «Даже такой». Когда-нибудь он спросит, что Фициллис имела в виду — слабый, изнеженный, напуганный? — Поднимай кружку, — перебил Лионель, отводя глаза. — Не обижайся, — продолжила Фициллис, — но ты не тот человек, которого стоило бы взять в бой. Ты сам знаешь. Ты не сможешь убить и, хуже, ты не сможешь защитить себя. Манора, Малорта, Анкрет, Мавейлис. Но в том, что касалось защиты, Фициллис была права. — Поднимай, — повторил он. — Ты же эльф, — продолжила Фициллис, нервно переместив ладонь и снова схватив дно левой кружки. — У тебя еще столько всего впереди, разменивать такую жизнь вот так… — Поднимай. — Ты никогда не стеснялся просто сбежать, — повысила голос Фициллис. — Что изменилось? Что изменилось? — Я клятву давал, — проворчал Лионель. — Помнишь? Когда принимал титул. «…ибо я останусь верен этим людям и этому месту и в немилости, и в изгнании, и на руинах.» Если бы не появился сейчас Инавир, если бы не позвал его за собой, действительно Лионель мог бы просто перелезть через подоконник, спуститься по веревке и сбежать? Действительно ли страх за себя перевесил бы самую громкую клятву в его жизни, если и простые обещания иной раз держали его на месте крепче цепей? Предатель действительно заслуживал смерти за все, что причинил ему, Кинлайс, Камелиану, Дильмере, и после всего Лионель действительно бы хотел взглянуть ему в лицо — узнать, кого столько времени безуспешно тщился остановить. В этом дело, или в том, что бегство без Фициллис или Финерина все равно бы немного стоило? Фициллис снова оглядела кружки, мучительно пытаясь угадать, под которой спрятано кольцо, еще раз переместила руку, и, закрыв глаза, все-таки приподняла одну из них. — Пусто, — тихо сообщил Финерин. Фициллис отставила кружку с почти виноватым стуком, а Лионель накрыл ладонями днище последней. — Идите, — кивнул он. — По веревке спуститесь на крышу, с нее придется прыгать, но может рядом какие ящики стоят. Ворота должны быть не заперты, но если все же, то там у мельницы стройка, часть стены разобрана. Найдите лошадей, заберите с собой матушку — и езжайте. Спешите. Глаз Бездны не остановится на замке. Имперские дозорные и так заметят пожар и пошлют колдунов, поэтому можете тревогу не поднимать. Выбирайтесь подальше. Найдете там себе тихий городок, как-нибудь приживетесь со временем, там всегда есть и постой, и работа… Поднял глаза на бледное лицо Фициллис, на ее виновато заломленные брови и тревожно поджатые губы. — И женихи, — съязвил он. — Ну, знаешь, достойные, а не всякие остроухие бестолочи, которые дальше придворных интриг ничего не видят и от которых кроме слов ничего не дождешься. Он ожидал, что она фыркнет, ответит какой-нибудь колкостью, мол, не по столице ли он судит, не невест ли себе присматривать ездил; может, просто в плечо толкнет, чтоб за языком следил, а она шагнула вперед и крепко обхватила его руками в неловком, но искреннем объятии. Лионель вздрогнул, последняя кружка под его ладонями покачнулась, но устояла, Фициллис прижалась виском к его виску и тихо пробормотала: — Следом приедешь — сам и покажешь. Разомкнула руки и отступила. — Идем, Финерин. Лионель еще несколько мгновений смотрел, как они, подобрав веревку, возвращаются к окну, как Фициллис подсаживает Финерина к карнизу, чтобы он смог закрепить там узел, а потом перевернул последнюю кружку и, достав кольцо Дильмеры из собственного рукава, зашагал к той же двери, через которую и вошел.