Та сторона

Путь обратно был неправильным. Лионель шел по задымленным коридорам — о, он уже давно погиб бы, будь это обычный пожар! — и не верил, что это каблуки его сапог стучат по полу, что это действительно он поднимается по лестницам и выглядывает из встречных окон просто потому, что они попадаются на глаза, а не потому, что планирует бегство. Подумать только, он — из всех обитателей замка! — не собирался бежать. Теперь треск пламени ему уже не мерещился. Первый этаж крыла над злосчастным подвалом полыхал, это было хорошо видно — пламя рвалось из окон, в воздух поднимался дым, но дым колдовской; обезоруживающая полумера, призванная усыпить чужую бдительность. Казалось бы, если от дыма не саднит легкие, если он только горчит на языке, как неспелое яблоко, если не темнеет в глазах и не подкашиваются ноги — то неужели нужно так страшиться огня? Однажды, будучи ребенком, Лионель ткнул в чашу с колдовским огнем сухой веточкой — хотел посмотреть, загорится ли что-нибудь вообще от ручного костра в вычурной чашке. Только быстрота реакции Дильмеры и безжалостный удар по рукам спасли его — веточка вспыхнула в мгновение и таким жаром обдала его уже разжатые пальцы, что наградила волдырями и подпалила рукава. Лионель замедлил шаг. Если бы Глаз Бездны действительно вырвался неконтролируемо, пожар уже должен был бы объять весь замок. Почему до сих пор горит только один этаж одного крыла и, судя по дыму и жару, подвалы? Из последнего на своем пути окна — дальше начиналась лестница в башню Дильмеры, высокая, изогнутая, — он, прищурившись, попытался вглядеться за стены замка, в деревни и поля. Там заметили дым? Поняли, что дело плохо? Потянулись ли вереницы окрестных жителей как можно скорее прочь? Добрались ли Фициллис и Финерин до дома своей матушки, подняли ли тревогу, сумели ли убедить хотя бы два-три соседних дома, что нужно бросить все и спасаться? Лионель бы не осудил, если бы чужих не предупреждали, но он знал Фициллис, и если она могла, спасаясь, спасти кого-то еще, она попыталась бы. Удалось ли им выбраться? Лестница в башню была мертвая. Теперь, без Дильмеры, погасли руны на стенах, зажженные когда-то, чтобы он не боялся злых духов из темноты, и которые он сам подумывал обновить для Финерина. У первой ступени нагнало странное почти-воспоминание: вот он бежит вниз с этой же лестницы, лицо рукавом закрывает, кашляя от дыма, вот из другой руки выскальзывает и разбивается пузырек с зельем из огневки, вот прямо здесь, на этой ступени осколки лежали. Лионель зажмурился и перешагнул разбитую склянку, которой совершенно точно не было сейчас и которая, наверно, явилась первым предвестником нарастающего безумия. Он не помнил в замке пожаров прежде и не помнил, чтобы ему приходилось сбегать в дыму — до этого дня. С середины лестницы он их увидел. Инавир стоял, прислонившись спиной к стене возле двери в башню, еще пятеро — всего пятеро! — стражников окружали его, кто сидел на ступенях, кто, ссутулившись, мерил шагами широкую площадку перед дверью. Инавир поднял на Лионеля взгляд — необычно взволнованный, — но ничего не сказал. — Стой, — потребовал Лионель, когда Инавир, кивнув своим людям, взялся за дверную ручку. — Кто он и почему тебя отпустил? — Что? Инавир обернулся к нему, на миг они встретились глазами, а потом Инавир взгляд отвел. Фициллис говорила, что он боится его колдовских глаз, но неужели и сейчас они оставались страшнее прочего? — Огненная чаша должна была разбиться, когда на тебя напали. На тебя же напали, верно? Там, в подвале? Поэтому начался пожар? Ты видел предателя, ты должен был! Инавир вздохнул и привычным жестом разлохматил волосы на затылке. — Давай сначала с этим покончим — недолго осталось. Тогда у меня будет время рассказать тебе все, что ты захочешь узнать. — Глазом моргнуть не успею, как все закончится, а мы будем в трактире сидеть и байки друг другу травить? — ухмыльнулся Лионель. — И ты, конечно, опять скажешь, что не сидел нигде со мной, потому что капитану стражи не подобает? — Почему же, сидел, — вдруг признал Инавир. — В этом ничего запретного нет, если и без меня патрули меняются и небо на землю не падает. Но давай сначала все закончим… и увидим, где будем после этого. Лионель хлопнул его по плечу — хотел посильнее, чтобы хоть раз не его кости захрустели под тяжелой ладонью, да Инавир этого усилия, кажется, и не заметил. — Где надо будем, — улыбнулся он, уже зная, что в самом лучшем случае они будут в бегах без права на передышку, потому идущей по пятам огненной стене передышка не понадобится, но Инавир был куда полезнее собранным и сосредоточенным. — Какой план? — Внутрь идем только мы, — посерьезнел Инавир и кивнул на стражников. — Они будут ждать здесь. Лионель хотел было возразить, но не стал. Глупо было идти вдвоем, когда можно было пойти всемером, но какой прок будет от семи человек на лестницах и в комнатке, где становится тесно троим? План был лучшим из всех, какие можно было бы придумать сейчас, — куда больше толку будет от засады, чем от бездумного вторжения, даже если это и означает, что колени у Лионеля будут трястись куда сильнее привычного. На первом этаже было пусто. Лионель ступал следом за Инавиром, пропустив того на добрые пять шагов вперед, и старался даже дышать тише — в башне определенно кто-то побывал после того, как они с Фициллис ушли отсюда этим утром и, вероятно, позже, чем Фициллис вернулась за Финерином и увела его. Совсем недавно! Комната, заставленная шкафами, была разгромлена — бросались в глаза следы беспорядочных рубленых ударов на дверцах шкафов, на столе и на перилах лестницы, словно кто-то крушил все вокруг в порыве гнева, два витражных окна были разбиты, а их подоконники — опалены. Зачем? Искать здесь было бы решительно нечего. Лесенка вверх — следующая круглая комната со звездным небом на потолке, в которой после смерти Дильмеры размещался Карос и в которой он даже выгородил ширмами уголок для приема пациентов, тоже пострадала, хотя здесь, видимо, незваный гость все-таки сумел совладать с собой. Вещи были разбросаны, стол опрокинут, но ни разбитых окон, ни подпалин, ни следов ударов. Лионель отстал еще на шаг, понимая, что если никого нет и здесь, то остается только комната Дильмеры — вот уж куда он никого из посторонних не пускал бы, если бы мог, даже Инавира! Но неприятель разрешения не спрашивал, и нечего было и думать о том, чтобы зайти туда одному. Так и представлялось — ни пространства для маневра, ни укрытий, ни путей отступления; разумеется, это ловушка, угол, в который будут загнаны все, кто рискнет туда подняться! Лионель не стал бы входить в клетку к зверю — так чем зверь и клетка значимо отличались от предателя и этой комнатки? Стоило ли входить? Лионель обратил взгляд за подсказкой на Инавира, и с ужасом, пронзившим его дрожью с головы до ног, понял, что тот даже не обнажил меча, но не успел ничего сказать — Инавир толкнул дверь в комнату Дильмеры. Мгновение спустя обернулся на Лионеля, так и стоявшего внизу ступеней. Головой покачал, мол, пусто, заходи. И, стоило Лионелю осторожно подняться за ним следом, кивнул на приставную деревянную лестницу, упирающуюся в люк в потолке. Люк был закрыт, но отсюда больше некуда было деться, кроме как на смотровую площадку на вершине башни, забиравшуюся, по мнению Лионеля, слишком высоко в небо и огороженную при этом слишком низкими — всего в половину его роста! — парапетами. — Ты знал? — спросил он хрипло. Инавир не ответил. Взобрался по лесенке, распахнул люк — и первым выбрался на смотровую площадку. Лионель медлил. Зачем-то опустил взгляд на ковер — еще утром он проснулся здесь рука об руку с Фициллис, а теперь она вместе с братом бежит куда глаза глядят, потому что он на этом настоял. Действительно ли он остался из-за клятвы лорду Помнящему, которого и видеть не хотел после вздорных обвинений в адрес Камелиана — или ему хотелось сделать хоть что-нибудь, что, возможно, дало бы их бегству лишний час или даже лишние пару минут? Если предатель действительно был колдуном и если ему действительно подчинялся вырвавшийся Глаз Бездны, который можно направить вслед за кем угодно, и если тот стражник на лестнице напал на Лионеля действительно по его приказу, что ж… Фициллис и Финерину было выгоднее не иметь такого попутчика. Лионель, тоже берясь за перекладины и поднимая глаза на люк и видимое в нем небо, вдруг подумал, что сколь бесконечно много вопросов не задавал бы Дильмере в детстве и в отрочестве, один все-таки пропустил: что случится с колдовским огнем, если выпустивший его колдун погибнет? Не сделают ли они еще хуже? Он выбрался на площадку, когда Инавир уже стоял у парапета, вглядываясь вниз, на выступы крыши. Всколыхнулась робкая надежда, что предатель, наверно, испугался их и спрыгнул, значит, все уже сделано за них! Но Инавир обернулся, и в лице его Лионель вновь не прочитал ничего, кроме этого непривычного встревоженного выражения. — Куда он делся? — спросил Лионель, оглядываясь по сторонам. Инавир кивнул ему за спину, Лионель рывком обернулся — и в ту же секунду ему крепко сдавило горло. Теперь он мог видеть, куда указывал Инавир — и там было пусто. — Единственный предатель здесь — ты сам, — тихо сказал он. — Прости меня, мой герой. Сверкнуло перед глазами страшное осознание. Письмо, найденное Лионелем на краю стола, кажется, так невыносимо давно — неизвестный автор тоже обращался к нему так! И если Инавир — первый, к кому Лионель с ним бросился! — сразу посоветовал сверять почерка, очевидно, у него были все возможности оказаться вне подозрений. Не ошибочное предположение. Ложный след. — Ты можешь кричать, ругаться, проклинать меня, как будет тебе угодно. Я не обижусь, а ты никого не побеспокоишь — отсюда тебя если и услышат на земле, то не поймут, а стражники? — Инавир захлопнул люк. — Они тремя этажами ниже, тоже не слишком близко, тем более у нас уговор и они искренне верят, что их засада — важнейшая часть плана. Не знаю, сколько времени нужно здесь проторчать, чтобы они что-нибудь предприняли сами. Лионель попытался было обернуться, сдвинуться с места, броситься к противоположному краю площадки, чтобы там прижаться спиной к парапету и ни на мгновение больше не выпускать Инавира из поля зрения, но понял вдруг, что паралич — не следствие секундного страха и не ужас внезапного осознания. Он действительно не мог пошевелиться. — Хочешь меня видеть, герой? Хорошо, хорошо. Колдовская сила вздернула Лионеля в воздух, развернула и подвесила почти так, как он собирался забиться сам, в дальней части площадки, но не вплотную к парапету — над ним. Наградой стало возвращение подвижности, но, скосив глаза и увидев опасный скат крыши прямо за краем парапета и такую далекую землю внизу, Лионель горячо об этом пожалел. — Я не понимаю, — вскрикнул он, бессильно скребя руками по воздуху там, где должны были бы быть удерживающие его за горло пальцы. — О, какая редкость, — заулыбался Инавир. — Господин придворный чародей чего-то не понимает. Потер лицо. — Не подумай, я не со зла. Действительно редкость видеть тебя вот так — все перед тобой, впервые за долгое время, и впервые ты понимаешь настолько мало. Не спеши. Ты достаточно талантлив и умен, чтобы собрать все вместе. Лионель еще раз оглядел Инавира с головы до ног — да, это по-прежнему был его привычный и знакомый Инавир, такой же небрежно похожий на медведя, такой же лохматый, такой же, казалось бы, простой, но теперь Лионель не находил в себе сил назвать его так. Сквозь привычные черты, сквозь привычную броню стражника, даже сквозь все еще висящий у него на груди знак отличия за спасение леди Кинлайс Лионель видел теперь черты новые, странные, незнакомые; черты, которые совершенно точно принадлежали Инавиру, просто Инавира, оказывается, Лионель никогда не знал. Может быть, он наконец расслабил всегда болезненно развернутые плечи, может, движения стали плавнее и естественнее, может, голос перестал быть таким тягучим, а речь — такой показательно медленной, будто бы иначе за ней не угонятся мысли. Или впервые с их знакомства Инавир наконец удостоился действительно внимательного изучающего взгляда, взгляда, которого не дождаться слугам, даже очень полезным, но какой разменивают при встрече друг с другом сильные мира сего, в том числе и колдуны. — Ты проходил через руки Дильмеры, — Лионель снова дернулся, беспомощно загребая пальцами воздух. — Тебя должны были проверять, она не могла ошибиться, ублюдкам Забывших внимания втрое! — Проходил, — спокойно кивнул Инавир. — И она не ошиблась. Госпожа Дильмера всегда была искусной колдуньей и очень внимательной придворной, Помнящий едва ли нашел бы кого-то лучше на ее пост, сам знаешь. Как сейчас помню — она закончила свои ритуалы, кивнула, сказала, что колдовства во мне ни медяка, дала в награду сладкое яблоко и отпустила. И тогда во мне колдовства не то что на медяк, даже на половину, даже на десятую часть самой завалящей монетки не было. А как появилось, ты, конечно, не помнишь. Иначе бы ты все понял. Многие разы прежде понял. — Многие? Как с Кинлайс, с солдатами — твои ведь, не Маноры? — как с бешенством? Ведь проклятие? — Мои. Проклятие, — согласился Инавир, облокачиваясь спиной на парапет и поднимая голову к небу. — Позволь немного еще с тобой поговорить — честно так, по-дружески, давно хотелось. Мы ведь действительно были хорошими друзьями тогда, в самый первый раз, это потом ты все забыл и пошел по мою душу. Колдовской порошок был моим. Представить не можешь, как легко все вышло. Помнящий, конечно, дочь упрятал за семь замков, да не помогло — живой человек все еще хочет есть, а готовили ей и впрямь Фициллис да Манора, но ни одна про порошок знать не знала. Видишь ли, он так боялся, что ее отравят, что для нее были отдельные фрукты, отдельная дичь… отдельная мука. Один раз всыпать порошок в кадку — и можно с месяц не думать. Даже специально входить на кухню было не обязательно, достаточно было лишь предложить помощь любой служанке дотащить мешки и пересыпать их содержимое — и никто не заметит, если муки станет вдруг на горсть больше. И служанка помощь примет, да о ней никому не скажет — иначе доброго стражника накажут, что не на посту был, и тащить ей тогда в следующий раз тяжести самой. Ты мной гордишься? Мне казалось, очень умный способ, лучше, чем пробраться ночью, однажды попасться и вызвать подозрения. Ты мог бы придумать что-то подобное. — А потом ты колдовал, — прохрипел Лионель, судорожно ища опору ногами. — И порошок… — Я колдовал, — признал Инавир. — Так, немного, она даже не видела. Понимаешь ли, капитан стражи сам назначает, кто и где стоит. Назначить самого себя к ее двери… еще проще, чем с мукой. И, пожалуйста, заметь, как изящно: никаких лишних, случайных жертв. Даже если кто из служанок и попробовал бы ее еду, ничего бы не случилось до тех пор, пока порошок не пробудился бы от колдовства. Я просто так и над кем попало не колдую, ты себе цену знаешь, а госпожа Дильмера даже в лечении сперва пробует травы, и лишь потом чары. Разумеется, если какая служанка смогла бы позволить себе ее услуги. — А похититель? — Тоже я, — почти радостно рассмеялся Инавир. — Видишь? Ты снова соображаешь! Впрочем, ее толком не пришлось похищать, она не противилась. Порошок свое дело делал — и леди с железной рукой, наследница, на которую еще год назад столько было надежд, повела себя со мной, точно малое дитя. Я вывел ее неохраняемым ходом — помнишь, что я сам ставлю стражу? — к стенам, а потом предложил поиграть. Сказал ей бежать и прятаться, и даже указал куда — и она побежала. Пришлось заколдовать ей туфли — чтобы не осталось следов и не устали ноги — и по-моему ей немного понравилось. Одного не учел, конечно — свои сапоги без чар оставил. Поэтому когда собаки брали след, то брали мой — помнишь, все ко мне ластились и толком не искали? — Я уж думал, ты с ними так братаешься, что… «Совсем как еще одна псина», — хотел было сказать Лионель, но голос оборвался хрипом. — Больно? — вдруг почти участливо уточнил Инавир. — Давай-ка так. Лионель почувствовал, как его сдернули вниз — и носок сапога коснулся парапета. Даже такая ничтожная точка опоры ослабила давление на горло и, оказывается, на плечи, за которые его тоже держали все это время. — Почему ты ее привез обратно? — выдохнул Лионель. — Почему не бросил умирать? — Потому же, почему мы сейчас разговариваем с тобой — а у меня было столько шансов убить тебя, о, столько шансов! Ты поворачиваешься ко мне спиной, ты принимаешь еду и воду из моих рук, не раздумывая. Что там, я десять дней дежурил у твоей постели, пока ты умирал. Знаешь, чуть придушить — и тогда бы это даже сошло за вполне естественный финал. Но ты мне был нужен. Ты мне до сих пор нужен живым, правда с тобой сложновато сладить, пока ты в здравом уме. Прости. Мне не очень приятно, но выбора у меня… Лионель еще раз глянул вниз. Если закричать, кто-нибудь бросится на помощь в горящий замок? — То же и с Помнящим, — продолжил Инавир. — Вот, умрет бы его дочь — он погорюет, памятник поставит, да сына коронует. А смотреть, как она угасает, вдруг потерять ее, но потом обрести, то лучше, то хуже, то надежда, то отчаянье, поболтаться на тонкой ниточке неопределенности, решить, что кто-то желает ей зла — и каждый день ждать предательства. Это выматывает. Лишает сна. Лишает сил. Лишает доверия. Смотри, как он взъелся на свое окружение, на Дильмеру, с которой столько прошел и которая годами была вернейшей его советчицей, на собственного сына, которого он знает с орущего свертка в колыбели. Он больше не свой. Он мой. Он принимает решения, думает, что может что-то изменить — но не может. Уже очень много времени я решал, когда его дочь примет яд, это я решал, когда будет ранен сын, это я решал, про что и с каких позиций ему придется говорить с Забывшими. Это я решил, что он даст им армию — если бы Кинлайс не исчезла накануне первого визита, Камелиан бы на уступки не пошел. Если бы на втором визите не помер загадочной смертью посол, Помнящий мог бы еще упереться. Но он испугался, потому что я сказал, что за смерть такой важной шишки они могут потребовать смерть одного из наследников самого Помнящего, а потому откупиться бы от них уступкой, пока можно. И он меня послушал. Видишь ли, он хорошо помнит, что я сын Забывшего. Он понимал, что я знаю, о чем говорю — и решил, что говорю, чтобы помочь ему. — То есть ты убил своего… Лорда-посла, одного из своих! Только ради удачных переговоров? — Отнюдь. Я восхищаюсь твоим колдовством, Лионель, всегда восхищался, даже если ты этого и не помнишь — ты неограненный камень из недр горы, ты мутная жемчужина на речном дне, лучший и худший из всех, кого я встречал. Но еще была госпожа Дильмера — вот кого мне было бы не обхитрить, вот кому я не смог бы противостоять. Мне было к ней не подкрасться и не подсыпать яд — так почему бы не дать ей повод самой обняться с заразой? Не то колдовство на мгновение ослабло, не то это был сознательный жест, но теперь Лионель смог опереться на парапет второй ногой. Все еще не то положение, в котором можно необдуманно дергаться — на такой-то высоте! — да и хватка, все еще крепко державшая шею, не позволяла надеяться на освобождение. — Ты не мог повлиять на ее заражение, — возразил он. — Мог. Я полночи провел, затачивая пластину, о которую она порезалась всего за несколько минут до вскрытия. Даже если бы она не дала мне руку, я всегда мог коснуться ее случайно. Единственным, чего я не предвидел, оказался ты — помнишь, ты ведь был мне нужен живым. Последним, что она от меня слышала, были слова благодарности за твою жизнь — слова весьма искренние, даже при всем остальном. Помедлил. — Знаешь, если ты пообещаешь не делать глупостей, не пытаться напасть или сбежать, я могу опустить тебя на пол и вместо горла придержать, например, за плечо. По-моему, тебе больно. — О, я не буду делать глупостей, — оскалился Лионель. — Я буду очень хорошим колдуном! Но сначала, пожалуйста, друг мог, спрыгни отсюда во-он туда, там падать будешь подольше. Инавир качнул головой. — Я не обижаюсь. Я знаю, что ты такой, когда тебе страшно, но некуда деться. Не бойся. Я не хочу тебе навредить. — А Камелиан? — потребовал ответа Лионель. — Ему ты тоже навредить не хотел? Или, может быть, скажешь, что здесь-то и не при чем? — Причем, еще как причем, — обрадовался Инавир, словно кто-то наконец похватил его за старания. — Противником Камелиана… догадаешься? Был я. Кинлайс вовремя меня прогнала, не пришлось искать оправдание ни чтобы исчезнуть, ни чтобы задержаться с появлением — сам понимаешь, прямо на турнирном поле снять шлем и пойти вам помогать я не мог. А кроме меня с ним сразиться было некому — он действительно талантлив и действительно силен, разве что шансов у него все равно не было, потому что только мое копье было заколдовано бить так, чтобы не замечать броню. Лионель зажмурился, потряс головой, снова открыл глаза. Он определенно сошел с ума еще там, на лестнице, перешагнув через несуществующую разбитую склянку, потому что Инавир, его хорошо знакомый, глуповатый, доверчивый, болезненно честный Инавир не мог спланировать, а тем более воплотить в жизнь ничего подобного! Лионель еще раз в него вгляделся и был вынужден признать, что человека, которого он знал, никогда не существовало за пределами его головы. Что он вообще знал об Инавире кроме того, что сын Забывшего и что у него, кажется, есть то ли сестра, то ли брат? Знал ли он, почему Инавир пошел на службу — кроме жалованья, разумеется, — как проводит свободные вечера, кто и насколько хорошо учил его грамоте, доводилось ли ему читать заумные книги, от которых на третьей странице тянет спать, что он о них думает, женат ли он, приходилось ли ему хоть раз покидать Забытые Земли, если нет, то хотел бы он? — Тогда откуда Мавейлис? Ты сам назвал его имя! С чего бы он стал тебя покрывать? — Братья всегда помогут друг другу. То, чем это обернулось потом, что бы ты с ним ни сделал… Я знаю, что это был ты, и я и раньше не мог отпустить тебя, а теперь не могу тем более. Когда ты вопреки моим подсказкам казнил Манору (мне так не хотелось случайных жертв!), я смолчал, но это спустить тебе с рук не могу. Не расскажешь, что именно ты сделал? Я за вами следил — да, ты был с первого взгляда узнаваем даже в своем маскараде, — и видел, что ты ничего не передавал ему и не делал ничего подозрительного. Лионель упрямо замотал головой. — Ничего я тебе не скажу. А Кинлайс? В конце концов последний удар был… — Моим, — вздохнул Инавир. — Жаль ее, но нужно было спешить, пока Помнящий не выслал отряды Забывших подальше. Теперь они героически спасают горожан, в отличие от разбежавшейся стражи Помнящего, но промедли я, и они были бы слишком далеко, чтобы вернуться и заработать народное обожание. Один раз так уже случилось… бездарно, конечно. — Я не помню, — возразил Лионель. Инавир вздохнул снова — долго, тяжело, как человек, которому предстоит в очередной раз повторить сложное и бесполезное объяснение. — Ты много чего не помнишь. Ты даже не помнишь, сколько раз повторялся этот разговор. Лионель поднял голову в небо. Мимо их площадки от замка поднимался дым, густой, темный, тревожно алеющий в первых лучах заката, он, казалось, гудел, хотя Лионель догадывался, что на самом деле гудит огонь. Как далеко разросся пожар, пока они разговаривали? Как далеко разросся пожар теперь, когда предатель поймал того, кого, кажется, все это время и ловил? — Безумец, — простонал Лионель. — Один, один раз! Потому что мы все еще здесь! — Я сбился со счета, — тихо признался Инавир. — Но, наверно, мне, как и тебе, мой герой, стоит ценить момент, потому что мы не всегда разговаривали в самом конце — перед тем, как он перейдет в начало. Я помню их все, все разговоры, все концы, все начала — и никак не найду способ прекратить. А ты не помнишь — ни одного раза не помнишь, даже первого, хотя тогда мы толком и не говорили, незачем было, потому что ты и так все знал. Но ты тогда испугался, как припустил от меня — и, смотрю, у тебя дорога под ногами белая, а потом словно и ты сам тоже, и за руку тебя хватаешь, да она сквозь пальцы проходит. А потом удар сердца — и я снова оказываюсь за много дней раньше. Лионеля бросило в дрожь. Если бы Инавир не сказал сейчас о Коридоре Скорби, он бы не вспомнил, что в начале этого витка выпал из него прямо в озеро. А значит, был по меньшей мере предыдущий виток — что там случилось? В какой момент он сбежал? Действительно ли такой же разговор происходил тогда? — И я каждый раз растерян, а ты если что и помнишь поначалу — да все равно скрываешь! — все равно забываешь тем сильнее, чем ближе новое возвращение. Разбитая склянка на ступенях, горсть сухих белых цветов в руке, надгробие Финерина — сколько еще он помнил неслучившихся вещей? — Так почему ты решил, что это из-за меня? Может, это только тебя время водяным колесом полощет, а ты на всех кидаешься? — Потому что все остальные не меняются, — покачал головой Инавир. — Мне жаль, герой, но что бы это ни было, оно вертится вокруг тебя, потому что как бы я ни вглядывался в остальных, как бы ни рассматривал себя, мы все прежние, для нас не прошло и лишнего дня. А ты после бесконечных возвращений еще не старик только потому что эльф — но ведь эльфийского в тебе только половина, и я примечаю морщины вокруг твоих глаз, примечаю хрип в голосе, а еще ты стал куда пугливее, сам с собой иногда разговариваешь и ворчишь куда больше прежнего. Сколько лет ты потратил вот так? Лионель все-таки задергался, насколько позволяло все еще удерживающее его в воздухе колдовство и хрупкая опора носками сапог на парапет. Вот вырваться бы, встать на ноги, можно будет распахнуть люк и… Инавир, конечно схватит его раньше, теперь уже больнее и рукой, но висеть вот так и выслушивать слишком подробные, слишком точные объяснения, которые слишком хорошо ложатся на события, от человека, который еще час назад называл себя дураком, было невыносимо. — Почему ты помнишь? Если не помнят остальные, если не помню даже я? — Потому что однажды ты сделал мне подарок, — улыбнулся Инавир. — Я очень тебе очень за него благодарен, мой палач. Я тебя, мой герой, за него ненавижу. Ты дал мне шанс — и навсегда отобрал надежду. Чем чаще Инавир повторял, тем сильнее Лионелю казалось, что однажды — задолго до этого дня — его так уже называли. — Если ты все помнишь, почему не убьешь? Может, и кончится все? Инавир прошелся по смотровой площадке, заложив руки за спину. Так он, бывало, ходил перед строем стражников, раздавая приказы, да теперь в его движениях не было той выверенной точности, той показательной выправки, теперь это был не капитан стражи, меч и щит своего господина, но человек. — Может, да я не рискну пробовать — мое колдовство с тобой и погибнет. Ты сам тогда мне так сказал. А без колдовства я никогда не отомщу Помнящему, даже если без тебя возвращения к началу не случится. Да и твоя смерть — избавление, которого ты не заслужил. Не от меня. — Отомстишь Помнящему? Что он сделал? Инавир поднял брови. — Ты ведь говорил с Мавейлисом. Помнящий всего лишь вслед за узурпатором — Освободитель по-вашему — пришел в наши земли, разоружил, на колени поставил, приказал в собственных замках жить заложниками. Мой отец и другие Забывшие, может, и натворили — да только сколько их уже умерло, сколько титулов досталось их детям; сколько из них вместе с титулом по наследству получили господина-тирана, хотя сами должны были быть господами? Мой брат должен был быть единственным повелителем своих земель. Единственным генералом своей армии, единственным градоначальником, единственным владыкой людских сердец. Он не застал преступления отца — но вот он, среди прочих ездит на поклон и выпрашивает разрешения вооружить хоть собственную стражу. Ему не позволили даже унаследовать титул — даже такой, даже тот, что в ваших глазах клеймо. Он все еще младший сын лорда Забывшего, хотя его отец умер много лет назад, а единственный другой наследник, его старший брат — это я, я, слышишь? — отрекся в его пользу и Бездна знает сколько лет не был дома. — А леди Помнящая? — вдруг вспомнил Лионель. — Мать Кинлайс и Камелиана? Что с ней? Инавир снова остановился у парапета и выглянул вниз. — Первая попытка, большей частью неудачная — единственная, которую успел совершить отец. Помнишь, как быстро она сошла с ума? Ты тогда только приехал, но, поверь, ничего не пропустил. Тот же порошок, что и с Кинлайс, но было слишком много и слишком сразу, и надеяться приходилось на случайное колдовство Дильмеры, ибо у меня еще не было, а свое-то у отца отняли — хотя как бы он устроил все постепенно всего за пару визитов? — потом еще раз, а потом безумие сожгло ее без чьей-либо помощи. Помнящему было больно, но все слишком быстро кончилось, он похоронил жену и продолжил жить. Радоваться умнице дочери, гордиться успехами сына. Понимаешь? Именно поэтому с ними спешить было нельзя. — Значит, пожар — это месть, — предположил Лионель и Инавир, не оборачиваясь, кивнул. — Почему именно огонь? Почему ты просто не вошел к Помнящему и не убил его во сне, ты капитан стражи, тебе было нужно просто назначить себя на дежурство у его дверей! — Потому что этот огонь Освободитель оставил, чтобы карать тиранов — как бы там ни было в его времена, но теперь тирана я вижу только одного. Да и от огня все равно пришлось бы избавиться, потому что пока он есть, Империя просто заменит верховного лорда, а тот будет еще суровее. От них, от огня и от Помнящего, нужно избавляться вместе, нужно заставить колдунов — о, ведь в Империи наверняка найдется достаточно! — уничтожить Глаз Бездны, пусть считают, что он слишком опасен, что сладить с ним невозможно, ведь не справился даже избранный эльфийский колдун, — последовал низкий, почти издевательский поклон Лионелю. — Без пламени не удастся просто запереть нас на краю света под страхом смерти по любой господской прихоти. Всем придется с нами поговорить — и дать ещё один шанс детям и внукам преступников на обычную, спокойную жизнь, или же признать виновными за отцовские грехи да казнить. Все лучше, чем так. А если это пламя ещё и погубит лорда Помнящего, это будет достаточно символично, чтобы все обратили внимание. — А стражники? — не унимался Лионель. — Где ты взял столько людей, которые бы подписались под твоими безумными прихотями? Неужели ни один не донес на тебя, заговорщика? — Людей? — переспросил Инавир. — Последних людей из стражи ты видел внизу, они до сих пор ждут в засаде. А остальные — помнишь, я рассказывал, как однажды вырезал для брата деревянных солдатиков? Лионель кивнул. — А помнишь, как… Нет, не помнишь. Если бы помнил — не спрашивал бы. Поэтому позволь сказать прямо: они не люди. Кто-то камень, кто-то дерево, от глины я быстро отказался — столько грязи! Люди, конечно, тоже есть и были, и больше, чем пятеро, не всех удалось выдавить, чтобы взять на их место големов — кажется, ты называл это так, — но оставшиеся люди ничего не знают ни про меня, ни про своих новых товарищей. Они просто заметили, что те стали молчаливее и больше не таскаются с ними по тавернам — но кому ни расскажи, это больше похвала, потому что хороший стражник не языком трепать должен. Это действительно очень полезное заклинание, жаль, теперь ты его используешь, чтобы Финерина развлекать. — Кого развлекать-то, как не его? Тебя? Инавир вновь облокотился на парапет. — А тебе никогда не казалось странным, что ты так немного умеешь? Не подумай, я все еще безмерно восхищен и этим, но как будто твоих навыков колдовства с трудом хватает даже для ученика — что уж говорить о придворном колдуне? Ты можешь зачаровать дерево и камень, превратив в детские игрушки, можешь послать блеклый образ на разведку или чтобы напугать кого-нибудь, можешь погрузить в сон, зажечь огонь, руну начертить, да и… все. Я замечаю это из витка в виток. Что бы ты ни учил в предыдущем, в следующем ты снова начинаешь с этого. В самый первый раз сколько ж ты умел, о, сколько умел! Ты был совсем как Дильмера, такой же властный, такой же пугающий, такой же всемогущий, но все-таки лучше, потому что милосердие тебя не остановило бы; я до сих пор иногда просыпаюсь, потому что мне снится, как молнии пляшут в твоей руке, как ярче их горят глаза, как ты делаешь ко мне шаг, и все защитные руны, над которыми я так трудился, обращаются в труху вместе с досками пола. Ты действительно мог бы все прекратить тогда, потому что когда ты загнал меня в угол, мне действительно захотелось упасть на колени и молить о прощении. Я не стал, из упрямства не стал, потому что Мавейлис смотрел на нас и мне так не хотелось быть трусом в его глазах. Я напал, уверенный, что умру, даже не поняв этого, но ты вдруг испугался и, подумать только, сбежал — а ко второму возвращению твоей мощи с тобой уже не было. Знаешь почему? Лионель мотнул головой, не слишком вслушиваясь, но тем не менее не в силах подавить воспоминание о том, сколько же раз Инавир спотыкался на скрытых под ковром его собственных защитных рунах. Защитные руны все же работали? — И я не знаю. У меня есть догадка. По-моему, это связано с линиями на твоей коже, если ты помнишь, откуда они взялись. — Я не помню, — процедил Лионель. — Что, скажешь, сам себе нарисовал, чтобы красивее казаться? Инавир рассмеялся. — С тебя бы сталось! Но теперь — ты же хотел объяснений? ты получил! — нам нужно что-то делать. Я не убью тебя и даже не стану причинять боль. Сейчас мы с тобой спустимся вниз, к другим стражникам, и скажем, что никого не нашли. Предложим им самим обыскать башню, если засомневаются, а сами черным ходом — я знаю свободный путь, — выберемся из замка. Когда он догорит, я уйму огонь, если до тех пор не примчатся колдуны с застав. Мы с тобой двинемся в земли, которые когда-то принадлежали моему отцу и которые я считаю своей родиной и своим законным наследием теперь, когда Мавейлис больше не с нами. Ты останешься при мне. Я предпочел бы, чтобы ты сошел с ума — о, я пытался ввергнуть тебя в безумие, — и пошел добровольно, но если ты заупрямишься… Видел слуг? Ты тоже будешь спать таким же беспробудным колдовским сном столько лет, сколько я проживу на свете, потому что твоя смерть лишит меня колдовства, а твоя свобода будет стоить мне жизни. — Хорош, хорош, — примирительно закивал Лионель. — Я обдумал твое предложение. Я буду сотрудничать. Поставь меня на ноги. Инавир выполнил его просьбу. Лионель поспешно спрыгнул с парапета на смотровую площадку и принялся растирать шею. — Еще кое-что, — подал голос он, когда Инавир открыл люк. — Теперь, когда у тебя больше нет от меня секретов и когда мы, кажется, вынуждены быть лучшими друзьями всю оставшуюся жизнь, по крайней мере твою, я тоже хотел бы кое-что показать. Считай это еще одним подарком. Какими бы ни был предыдущий, этот будет во сто крат лучше. Иди сюда. Инавир насторожился, покосился на люк, но все-таки сделал несколько шагов к Лионелю. Тот зубами стянул перчатку с руки, поднял ладонь повыше, так, чтобы она оказалась у Инавира на уровне лица, глянул на него снизу вверх почти беззаботно, и даже улыбнулся. — Ты спрашивал про брата. Ему было не больно. Я сделал… вот так. Осторожно коснулся изукрашенной метками ладонью щеки Инавира. — А вот так я с ним не делал. Вскинул руку еще выше, к глазам, и ладонь окуталась пламенем, опалив Инавиру лицо, волосы и бороду, он вскрикнул, а Лионель, проскользнув у него под рукой, бросился к люку, едва не скатился вниз по приставной лестнице и, распахнув дверь из комнаты Дильмеры, бросился бежать. Рука его коснулась перил, на которых еще светились старые руны, и перила обернулись огромной колдовской змеей; он схватил и опрокинул за собой ширму, та вспыхнула; на следующую лестницу вниз Лионель что было сил захлопнул дверь, сжал в руках ручку — и та вновь обернулась птицей. Он уже слышал торопливые шаги, слышал, как шипит змея, слышал лязг стали — и, не дожидась развязки, рванулся дальше. Последнюю комнату проскочил почти не глядя — заколдовывать здесь было бы нечего, — вырвался на лестницу и, не останавливаясь и не оборачиваясь на возгласы стражников, помчался по ступеням дальше вниз. Часто стучащее сердце и мешало расслышать, далеко ли погоня, выбрался ли Инавир из башни, поэтому Лионель опрокидывал за собой канделябры, превращавшиеся в колючие кусты поперек коридора, хватался за шторы, надеясь в одно движение сдернуть их, чтобы, обернувшись паутиной, они задержали преследователей. — За ним, за ним! Что ж, глупо было думать, что змея, горящая ширма и закрытая дверь остановят колдуна. Лионель не разбирал дороги; он все равно не помнил всех баррикад и не представлял теперь, какие коридоры задымлены совсем или, хуже, горят. Он не питал надежд вернуться к главному залу, чтобы вылезти из того же окна, что Фициллис и Финерин, больше, за ними следовать нельзя было ни в коем случае, нельзя было навести Инавира на них, потому что от него они не будут ожидать подвоха, и Лионель, не задумываясь, выбирал поворот уже на развилке — и на очередной внезапно свернул вверх по лестнице. Менять решение было поздно, это погубило бы тот короткий выигрыш во времени, который у него еще был, поэтому Лионель, задыхаясь, ворвался в очередной задымленный коридор, такой темный, так богато украшенный, эти тяжелые шторы, эти массивные люстры, этот ковер с вечно загибающимся краем. Лионель должен был бы споткнуться, но не споткнулся, сапог словно бы прошел сквозь отогнутый край, разлилась перед глазами белесая дымка, и топота ног за собой он больше не слышал, а проносящиеся мимо окна больше не открывали ему страшный дым в багровых тонах. Лионель уже почти видел, как поверх ковровой дорожки с отогнутым краем расстилаются одному ему знакомые белые линии, как они переплетаются, как собираются в плитку зала, в доски пола, в грязь дороги, в камни горной тропы, и он уже почти готов был зажмуриться и последовать за ними в темноту Коридора Скорби — что теперь было терять? — когда его окликнули. Не сзади, не грубый голос Инавира, не преследователи! Фициллис. Он остановился так внезапно, что подогнулись колени, по инерции его потянуло вперед, он рухнул на пол, едва успев подставить руки — и еще мгновений десять смотрел, как бьются под пальцами одному ему видимые белые линии, поблекшие, но не пропавшие. Второй раз его не окликнули, Лионель поднял голову — и действительно встретился глазами с Фициллис. Она стояла у стены, одной рукой оттеснив назад Финерина, а другой прикрыв рот, и такой ужас был на ее лице, словно вслед за Лионелем шло войско мертвецов, словно он, тоже мертвец, вел их долгим похоронным маршем на штурм под замогильный грохот барабанов. — Там… веревка сгорела, — пробормотала она. — Вся стена вспыхнула, едва ты ушел. Мы искали… подумали, может, ты еще заглянешь к Камелиану… Лионель заморгал и рывком поднялся на ноги. Что бы ни привело его в этот коридор, судьба или случайность, это было величайшее чудо и страшнейшее проклятие. — Что с тобой? — выдохнул Финерин, и, стоило Лионелю перевести на него взгляд, зажмурился. — Не смотри! Лионелю не нужно было зеркало. Он видел все в глазах Фициллис, таких напуганных, таких широко распахнутых! Фициллис, никогда его не боявшаяся, Фициллис, однажды так запросто признавшая, что его колдовские глаза ей даже нравятся, теперь стояла в оцепенении, и в ее зрачках он видел свое отражение, полупрозрачное лицо и две горящие багровые звезды, такие яркие, что на миг почудилось, что блики в коридоре рассыпаются от них, а не от подбирающегося пламени. Лионель протянул руку — такую же белесую, такую же полупрозрачную, как и линии, которые он все еще видел на полу, — и с усилием, чтобы рука не прошла через ее плечо, отстранил Фициллис, оставшись лицом к лицу с Финерином. У него был только один способ спасти их — и себя. Лионель положил руки мальчику на плечи как мог нежно, — а тот все равно вздрогнул, — и, с трудом разомкнув губы, приказал: — Смотри на меня. И не узнал собственный голос. Такой высокий, почти детский и почти счастливый, был у него годы и годы назад, даже если не брать на веру слова Инавира о потерянных во временной петле десятилетиях. Финерин приоткрыл один глаз. — Я тебя проклинаю, — весело заявил Лионель, и сам ужаснулся своим словам. — Я проклинаю тебя помнить. Я проклинаю в любом времени помнить, кто ты и кому и чем обязан. Я проклинаю тебя помнить страшное и дурное, я проклинаю тебя помнить доброе и светлое, я проклинаю тебя помнить, помнить без срока, без оправданий, без избавления, и помнить так крепко, чтобы даже после тебя память осталась не о тебе, но твоя. Он не знал, что это за заклинание и заклинание ли. — Он здесь! Инавир и его стражники ворвались в коридор с дальнего конца, откуда меньше минуты спустя появился и сам Лионель. Он же отпустил Финерина и выпрямился, глянул на Фициллис виновато: — Я пойду, — сказал он, но теперь голос шуток с ним не играл. — Мы увидимся на той стороне. Он не знал, стоит ли добавлять «как всегда». Не знал, стоит ли обнять — ведь она, думая, что прощается, обняла, — и даже занес было руку, но потом отступил. Не потому, что стремительно приближался топот бегущих ног, но потому, что лицо Фициллис стало совсем бледным, а взгляд не просто испуганным, но затравленным. В скольких еще витках он пугал ее? В том, первом, в котором, если верить Инавиру, он был действительно страшен и могущественен, что о нем думала Фициллис? Принимала ли как избалованного, но ручного и оттого безвредного колдуна, как теперь, — или глаза опускала и рта раскрыть не смела, как Манора? Лионель оглянулся — погоню от него отделяло шагов двадцать, может, тридцать, Лионель скользнул глазами по преследователям и вдруг поймал себя на понимании, что человеком среди них был только Инавир, остальные — точь-в-точь деревянные солдатики, которых… которых… Настоящие стражники, стало быть, отказались преследовать придворного колдуна. Что Инавир сделал с ними за это? Что Инавир сделает с Фициллис и Финерином, если решит, что они с Лионелем заодно и все знают? А еще Лионель по-прежнему не знал, как выбраться из замка. А еще, если выберется, наверняка наткнется на солдат Забывших, которым наверняка сообщили, кто он, и у которых, наверно, есть приказ. И даже если он покинет замок и не будет ими схвачен, его остановят при попытке проехать через заставы Забытых Земель — ведь если лорда Помнящего погубил колдовской огонь, вне сомнения, виноват колдун, которому были вверены его сдерживание и охрана. Поймают, осудят — и будут даже немного правы, — и, наверно, казнят. Между двумя дорогами — рискованной и проверенной, — Лионель выбирал проверенную. Он взмахнул рукой, привлекая внимание, словно боясь, что иначе погоня его не заметит, распахнул дверь в комнату лорда Камелиана и бросился внутрь. Белесая пелена вновь застлала глаза, он снова увидел белесые линии перед собой, но концентрация была потеряна, теперь линии были просто линиями, они больше не сплетались дорогой, они больше не вели его сами — и, хуже, он все еще чувствовал в воздухе запах целебных мазей и жженой не-плачь-травы, слышал за спиной топот, совсем близко! Нога зацепилась за что-то, Лионель завалился в сторону, хватаясь за письменный стол, некогда заваленный бумагами, а теперь бинтами и настойками, оглянулся, и расфокусированным взглядом выхватил из белесого тумана очертания обезглавленного тела и отвернутого к стене зеркала в углу. Не случайность и не убийство, но казнь. Инавир возник в дверях, словно прорвав дымку перед глазами Лионеля. Неожиданно яркий, неожиданно целостный, неожиданно детальный на фоне поблекшего и размытого, почему-то с такими же колдовски горящими, как у Лионеля, глазами на обожженном лице. — Видишь, герой? — выдохнул он. — Ты опять. Лионель вскочил — и бросился к дверям на маленький балкончик. Все вокруг серое — чернота проступает в глазах или дым валит со всех сторон? — Стой! Распахнул двери, вскочил на перила — и тут Инавир сдернул его назад с такой силой, что треснула ткань камзола. Рванул на себя, развернул, прижав к перилам спиной, навалился сверху, обездвиживая, и уже занес ладонь над лбом. Лионель все понял — сейчас положит руку и усыпит так же, как усыплял слуг, и делать будет, что захочет, и выставит все, как планировал. Лионель одной рукой вцепился в перила, и камень под ладонью стал песком, ограждение осыпалось, а вслед за ним вниз сорвались и Лионель с Инавиром. Лионель падал, чувствуя, как наконец успокаивается сердцебиение, как белесое уступает место знакомой темноте, как пропадают звуки и запахи, как что-то, огромное, тяжелое, в один миг уместившееся, остается позади, но мгновение спустя вдруг понял, что хватка на его руке и не думает разжиматься. Инавир падал в Коридор Скорби вместе с ним.