В канун Самайна

Влажный вереск, что когда-то звал медвяным ароматом, привкус крови, холод стали ржой и солью напитали Слышишь, Кэйлин? Шёпот павших над рекой, поляной, пашней — из безвременья столетий в мир пришедший — носит ветер. Cailleach, песенные ритмы приведут на место битвы. Глухо звякнет под лопатой че́рен тёмного агата. От земли и прелых листьев sgian dubh лезвие очистишь, сложишь чашу из ладони, остриём с нажимом тронешь. Отопьют из свежей раны восемь знаков пиктограммы, что до срока ожидали искры ведьминого дара. И замрёшь, прикроешь веки… Силуэты, силуэты, звон клинков и крики боли… Ты беззвучно молишь, молишь, чертишь в воздухе печати гладкой чёрной рукоятью. Вдруг закружит буревеем. Всё смелее и смелее — полузримых, невесомых — под невнятный шум и гомон, вой волынок и карниксов растворяешь в небе низком не изведавших победы, бесприютных, неотпетых. Отпускаешь на свободу ждавших годы, годы, годы. Кэйлин, взгляд твой стекленеет. Закрывай глаза, на дне их ночь запишет всех ушедших. Спи. А вереск шепчет, шепчет.