Значит, вот ты какой, тот самый Граф

Антон громко хлопает дверью и выжидающе смотрит на отца. Угрожает, запрещает, следит за ним. Андрей ухмыляется и тянется за бутылкой к нижней полке холодильника. Вот сука. - Где мать? – он ещё и вопросы тут задаёт. Пиздит как дышит, ему насрать где она, даже если подметает грязными волосами асфальт закоулков в окружении шприцов. - Не ебу. – Антон держится за кусок хлеба, старается не сорваться. Если мудила сделает что-то не то, его будет не остановить. А сроки шатену не нужны. Перед глазами всплывает очевидное: они одна семья, пусть и не признают этого. Антон смотрит и видит почти своё лицо, просто старее и искалеченнее спиртом. Его передёргивает. Почему он вынужден оставаться похожим на этого человека? Бабушка и мать выглядят совсем по-другому. Антон может хотел бы быть блондином с серыми глазами, а не зеленоглазым шатеном, но природе похуй, она же здесь хозяйка. Он продолжает смотреть в лицо, которое ненавидит всеми фибрами, и знает, что увидит его в отражении зеркала. К зеркалам появляется ужасное отвращение. Он снял бы их все, будь у него хоть одно. - Ты как с отцом разговариваешь? – от его интонации хочется блевать. Андрей будто и правда верит в правильность своих слов. - У меня нет отца, ты перепутал. – Антон оставляет хлеб на том же месте и уходит в комнату, не хочет находиться с ним в одном месте, слишком велико желание отпиздить. Шатен ложится на кровать и смотрит в потолок; было время, когда он хотел нарисовать кучу созвездий на нём, на этом белом полотне. Годы прошли, и теперь потолок пожелтевший, совсем непохожий на небо, даже на ясное. Он слушает какую-то случайно скачанную песню и почти засыпает, когда дверь в прихожей открывается. А вот и мать. Скандала не миновать, но Антон не свалит, ему нельзя допустить бытовое убийство, ощущение, что это уже совсем близко, он может только отсрочить. - Ты где шлялась? – Андрей покашливает и замолкает. Загадочный он, блять. - После работы в магазин зашла. – вот, что делает с женщинами такое отношение. Она боится и говорит всё, о чём её спрашивают, как послушная собачка. Но от этого не противно, она просто адаптировалась к ситуации, в которой оказалась. Голос мелко дрожит, даже жалко. - А куда ты, блять, ещё зашла? – Антон закатывает глаза. Сейчас будет показательная сцена ревности, кулаки уже наготове. В мыслях вдруг всплывает Арсений, с ним очень похоже говорил Руслан. И от этого вымораживает ещё больше. Его Арс, его Граф, который человек вообще-то и потому имеет право на неприкосновенность, такое вот вытерпел. Кажется, появилась ещё одна причина, почему нельзя стать, таким как Андрей. Он слишком любит Арсения. Любит? Да, наверное, всё же любит. Такого искреннего доверия он не чувствовал ни с кем и понимания такого не было. Они собрались, как кусочки красивого пазла, и разлепляться им нельзя, лев на картинке тогда распадётся. - Никуда больше. – она, судя по стуку каблуков, отдаляется от кухни. Молодец, только вот это не совсем поможет, когда ты живёшь в этой квартире. - Водку мне купила? – Антону приятно осознавать, что Андрей не делает ничего слишком хуёвого, потому что боится. Он, блять, боится человека, которого пару лет назад спокойно толкал и пинал, даже не напрягаясь. Это ли не признак роста? - Да. – она ставит что-то на тумбочку и уходит с кухни совсем. Андрей уже, кажется, открывает самое дешёвое пойло в их магазине. - Молодец. – странно, сегодня всё как-то слишком спокойно. За последнюю неделю они срались раз двадцать и всё громче с каждым разом, будто ставили мировой рекорд. Затишье. Вот только затишье, обычно бывает перед бурей. Антон заранее напрягается и готовится.

***

Дома, как всегда, тихо, телевизор на фоне вещает что-то про обесценивания доллара в будущем, от этого смешно. Всем ведь очевидно, что этого никогда не наступит. Арсений сидит на подоконнике с чашкой чая и сигаретой, он приноровился курить дома, но около окна. Так, на бабушку никак не влияет. Это главное. Он затягивается и выдыхает медленно с оттяжкой, хочется запомнить этот момент спокойствия навсегда. Ещё бы Антона рядом, но это какое-то условие полного комфорта, не необходимость. Пока. Арсений кладёт голову на согнутое колено и смотрит куда-то в даль, на улицу, на дорогу, на чужие окна. Так здорово. Было бы совсем ахуенно, не будь этого дерьмового чувства ёбаной тревожности. Оно поглощает, облизываясь. От него неприятно и совсем не круто, потому что оно никогда Арсения не обманывало. Даже в самый ужасный день в его жизни он чувствовал что-то такое, давящее и оплетающее всего. После школы они с Антоном даже не поговорили сегодня, это казалось достаточной причиной для беспокойства, больше не с чего, Руслан-то больше не доёбывается. Но нет, чувство не прошло, что-то должно случится. За спиной начинает шкварчать сковородка, Арсений тушит сигарету и кидает пару замороженных котлет на огонь. Запах разносится превосходный, но вина гложет сильнее. Он даже готовить-то нормально не умеет, понятно, почему бабушке всё хуже. Хотя это и глупо, однажды ей должно было стать хуже. Такой возраст и такое состояние здоровья сделают своё дело. Правда, Арсений надеялся, что это случится не так скоро. Котлеты красиво поджариваются, и он уходит в душ, чтобы они успели остыть. Бабушке нельзя слишком горячее или слишком холодное, зубы и так пошли по пизде давно. Эмаль почти не защищает, только рушится. Арсений моется, ему немного стыдно думать об Антоне сейчас, но ему семнадцать, и они, вроде как, встречаются. Он думает о его языке и губах во время поцелуя, о словах, после которых теплеет где-то в груди. Он думает о руках, они касаются всего: ног, лица, груди. Арсению больше противно, чем приятно. Перед глазами вновь всплывают хуёвейшие воспоминания. Всё ещё, блять, не пережил. Сколько ещё времени Руслан будет портить его жизнь? Сначала присутствием, теперь памятью. Нужно было набухаться в тот день, чтобы ничего не запомнить, но увы. Из душа он вылезает уже с плохим настроением. И нет, Антон тут точно не причём, Антон невероятный, великолепный, самый красивый, ещё и добрый – что вообще может быть лучше? Просто Арсений не сможет дать ему того, чего он когда-нибудь попросит, ещё долго. Остаётся надеяться, что Шаст не бросит его, как только поймёт. Котлеты остыли и пахнут теперь ещё лучше. Аж слюнки текут. Он берёт тарелку, выкладывает на неё овощи и идёт в комнату. Положение всё тоже, всё та же передача по ТВ и всё то же желание хоть как-то помочь. Арсений подходит ближе и наклоняется, чтобы повязать платок. Его пробивает, словно разрядом молнии. - Блять. – глаза закрыты, лицо спокойное, уголки губ расслаблены. Арсений, кажется, падает с обрыва. Он прислушивается к дыханию, пока мерит пульс и старается не паниковать. Ни того, ни другого нет. – Блять, блять, блять. Чутьё никогда его не подводило. Он понимает, ничего уже не сделать, но звонит в скорую. Паника захлёстывает и сбивает его с ног. Он знал, что однажды это случится, но боялся не меньше. Слёзы побежали из глаз, и дыхание спёрло, из горла вырываются только хрипы и всхлипы. На полу холодно, но это ебёт меньше всего. Ему страшно. Страшно остаться одному в этой квартире с чувством вины, с дыркой где-то в груди и с вечными слезами, потому что их будет много. В нём осталось только одно и это до противного забавно. Пока он утверждал, что не влюблён, это чувство – всё, что заставляло его жить, кроме вины. Вина, она пройдёт со временем, но её всё больше и больше, потому что это он не уследил, это он сидел на кухне, когда она делала свой последний вдох, это он глотал чай, когда она его выдыхала. В дверь звонят, он эгоистично надеется, что это Антон, хотя с чего бы ему тут быть. С трудом, но приходится встать, открыть врачам и указать направление. К нему подходит одна из ассистенток, может даже водитель, хотя скорее персонал или штатный психолог. - Арсений, у Вас есть кто-нибудь поблизости? – она говорит спокойным, тихим голосом и смотрит твёрдо в глаза. - Зачем? Мне нужно убраться и вот, протереть телевизор. – брюнет судорожно сжимает тряпку и тянется к первой попавшейся поверхности. - У Вас паника, вы растеряны, не знаете, что делать. Ваша бабушка умерла, у меня было то же самое. Арсений, если у Вас здесь есть кто-то, идите или зовите к себе. Вам нужна поддержка. – он кивает, но тряпку отпустить не может. - Арсений Сергеевич, это ваша родственница? – врач подходит ближе и кладёт перед кивающим брюнетом бумагу. – Заполните. Мы вам позвоним, когда можно будет забрать и похоронить тело. Арсений ставит подписи и заполняет бумагу на автомате; руки всё ещё дрожат, даже взять ручку было трудно. - Да, конечно. – врач кивает, и чёрный мешок выносят из квартиры. Поверить в происходящее трудно; слёзы всё ещё бегут с ужасающей силой, ему было бы стыдно за слабость перед врачами, но больше всего ему стыдно перед родителями и бабушкой. Слова психолога всплывают в голове. «Если у вас есть кто-то...» У Арсения только Антон. Его нагружать не хочется, но Попов понимает, сам не вывезет. Как там говорят? Человеку нужен человек? Арсений выбегает на лестницу и хочет уже позвонить в дверь, но вдруг там родители Шаста. Он пишет ему, просит выйти и садится, подпирая спиной дверь своей квартиры. За эти несколько минут в голове не проносится ни одной мысли, всё комками и не понятно, как его разбирать. Брюнет теребит рукав футболки и снова заливается слезами. Трудно поверить, что её больше нет. - Граф? – Антон такой высокий, если смотреть на него с пола. Он взволнован, хоть и не показывает этого. - Антон. – шатен опускается перед ним на корточки и смотрит в заплаканные глаза. - Что случилось, Арсюш? – от такого обращения щемит в сердце, Арсения тянет улыбнуться, но он не может, не хочет, не уверен, что захочет. - Она умерла. – эта мысль не укладывается в голове. Она не могла его оставить, она, она... – Скорая только что забрала тело. Мне сказали позвать кого-нибудь. А у меня только ты есть, Антош. Я... Прости, если отвлекаю там или что-то. - Эй, ты чего? Пошли в дом, замёрзнешь. – этого не видно, но у Антона кольнуло что-то в сердце, когда он понял. Да, у Арсения ведь и правда никого больше. Самое глупое, что у Антона есть знакомые и одноклассники, но ближе Графа никого. Если что-то подобное случилось бы у него, он либо не сказал бы, либо пришёл бы сюда, в квартиру напротив. - Не хочу. Она сидела там, пока я пил чай. Пока я мылся, пока я готовил. Она сидела и в один момент почувствовала, что сейчас умрёт. Если бы всё было в порядке, она крикнула бы и позвала меня, но она не могла. Я такое жалкое дерьмо. – он сжал голову ладонями и зарыдал с новой силой. Как же, блять, больно. - Арсюш, Арсень, Граф, Солнце. – Антон не знал, что делает и почему, просто ему хотелось, чтобы Попов прочувствовал всю его любовь именно сейчас. Так хуёво, что у него проблемы с выражением чувств. Арсений не отзывался, он сжался ещё сильнее. Звуки его рыданий – самое хуёвое, что может быть. Антон не хочет, переключите канал. - Лады. – он думает пару секунд и снимает с себя худи, пытаясь натянуть его на брюнета. – Подними руки. Арсений безвольной куклой делает всё, что ему говорят, не поднимая головы. - Когда мне было десять, я смотрел за бабушкой. У неё был рак. – Антон садится рядом и осторожно приобнимает. – Так ужасно вспоминать иногда её мучения, её попытки улыбнуться мне, её болезненные отключки после приёма лекарств. Из-за отсутствия денег и шансов, мы её не лечили, только покупали таблетки, а я сидел бесплатной няней. Мне было десять, а я так боялся, что однажды она уйдёт. Она засыпала, я проверял дыхание каждые двадцать минут. Потом мне объяснили, что такое рак. И дыхание перестало иметь смысл, если она не дышит, её даже не спасти. Арсений поднял глаза с посиневшими радужками и, всхлипывая периодически, слушал, внимал каждому слову, как алкоголик на собрании АА. - Мне нужно было жить у неё, просыпаться в семь, чтобы проверить жива ли, учиться готовить много из минимума продуктов и учиться не есть по несколько дней. Я любил её, наверное, больше, чем себя, больше, чем кого-либо. Поэтому так страшно было видеть её последний вздох. – Антон закрыл глаза, погружаясь в воспоминания. – Я проснулся, а она бодро бегала по дому. Поливала цветы, что-то готовила, успевала читать, поцеловала меня в лоб. Она жила. А я радовался, ослеплённый этим, совсем забыл о том, что у неё четвертая стадия и совсем неизлечимая. Я был маленький и верил в чудо, верил в магию, верил в то, что это реально. К вечеру она слегла. Я не отходил от её кровати даже в туалет. Она попросила принести воды, когда я принёс, она уже прощалась со мной. Закрыла глаза и выдохнула, как многие говорят душу. Я был в ступоре, но боялся очень. Антон надеялся, что эта откровенность поможет хоть чем-то Арсению. - Спасибо. – брюнет говорил дрожащим голосом, но по-другому. Материн вызывал отвращение к отцу и жалость к ней, а этот, хотелось помогать ему во всём и всегда. – Пошли, замёрзнешь. Он немного успокоился и мял худи в руках, больно кусая губы. Взгляд бегал, пальцы дрожали, ноги двигались, словно ходули. - Пошли. В квартире веет почти могильным холодом, будто тело не увезли, оставили гнить здесь, будто мешок был пуст. Арсений поёжился и закрыл за Антоном дверь. - Тебе нужно поспать, Арсень. – шатен мягко провёл по его волосам и слабо коснулся носа. - Ты не уйдёшь? – если Антона здесь не будет, мир точно рухнет. Вина не может выдержать, она сильна, но разрушительна. Если Антона не будет, Арсений вскроется или задушит себя своими руками. - Нет, не уйду. Иди. Хочешь, лягу с тобой? – брюнет кивает и идёт в комнату, там не убрано, но сейчас так похуй, честно. Арсений ложится на кровать и прижимается к стене, утыкается носом в уголок, сжимает глаза, кусает губы. В шастуновом худи тепло, но недостачно, спина покрывается снегом и сковывается льдом. Антон укладывается рядом и осторожно обнимает, будто спрашивает разрешение, будто Арсений может запретить. - Антон, спасибо тебе, правда, за то, что ты со мной. – эти самые важные слова он говорит дрожащим и плаксивым голосом, но, кажется, Антону похуй, ему и так нравится, он прислоняется чуть ближе и коротко целует в висок. Арсений слышит, как собственное дыхание успокаивается, и через пару секунд уже засыпает. Организм слишком вымотался, а завтра ещё в школу.

***

- Арс, Арс. – голос настойчиво вырывает его из сладкой дрёмы и горьких кошмаров. Арсений открывает глаза и воспоминания вчерашнего вечера припечатывают его к кровати. Блять, точно, вот почему он не хотел просыпаться. - В школу не надо нам? – он старается сохранить твёрдость голоса и не показать Антону, что всё ещё разбит под ноль. - День здоровья. – Шастун трёт глаза и потягивается, позвонки громко хрустят. - Не пизди. – это, разумеется, приятно, но слишком очевидно. - День здоровья. – шатен протягивает ему таблетку с водой и треплет по голове. – Из дома спиздил, у тебя аспирин просроченный. Он молча проглатывает таблетку и ему так хочется, чтобы Антон ушёл. Показывать перед ним слабость страшно, Шаст поймёт, но он сильный, он сильнее Арсения во много раз. - Я не стал тебя будить, ты выглядел слишком устало. – Арсений понимает почему, он мысленно благодарит его за всё. – Как ты, Арс? В голове тут же появляется мысль соврать. Сказать, что в норме, зная проницательность Антона, но он такой хороший, такой заботливый, такой необходимый. - Не в порядке. Совсем. Я готовил себя к её смерти с самого начала, но был не готов. Слишком любил её. – если сейчас Арсения не остановить, пойдёт волна откровений. Это знают оба, поэтому никто и не останавливает. - Что с ней произошло? – голос мягкий, говорящий – если не хочешь, не рассказывай, хочу, чтобы ты мне доверял. - Тебе полностью рассказать? - Если хочешь. – Антон садится на кровать и приглашающе хлопает по плечу. Арсению мало, он укладывается на колени. Разговор трудный и сокровенный. - Мне было одиннадцать. – в горле сухо до невозможности, несмотря на выпитый стакан воды. Антон начинает осторожно массировать его голову, главное не уснуть. Воспоминания ударяют вдвойне, старые перемешиваются с новыми, теперь главное – уснуть. – Мы с родителями и бабушкой ехали с дачи. Приходилось ехать в ночь, родители постоянно менялись и отсыпались. Я выспался за целый день и мне стало ужасно скучно. И я начал прям ужасно её заёбывать. Типо: «Мам, поиграй со мной. Ну мам». Она такая: «Я не могу, за рулём же, Сюш, давай потом». – Антон делает пометку в голове не употреблять этого сокращения. - Но я был неостановим. Продолжал и продолжал. Через минут пятнадцать у меня уже истерика началась, чуть не разбудил отца, бабушка уже проснулась. Мама обернулась, чтобы меня успокоить – не получилось. Бабушка крикнула: «Тань, КАМАЗ!» Из-за бессонной ночи её реакция не сработала, мы столкнулись. Мама и отец всмятку, бабушка меня собой закрыла. У неё повреждение позвоночника и шеи. У меня несколько шрамов осталось до сих пор. Антон провёл по волосам и поджал губы. Такие воспоминания он не хотел бы хранить у себя, а Арсений хранил столько лет. Он намного сильнее Антона, в миллионы раз. - Очнулся только в больнице. Там пришлось забрать бабушку и ехать с ней домой. С того момента я и начал за ней ухаживать. Перед родителями, правда, свою вину мне не загладить. Но хоть перед ней, надеюсь, получилось. Арсений закрыл глаза и вспомнил летящий на скорости КАМАЗ. Вот он в ста метрах, а через секунду уже в десяти. Столкновение он не помнит, совсем. - Покажешь? – Антон подаёт голос неожиданно. Совсем тихо, так как нужно, чтобы сохранить эту атмосферу интимности. - Если хочешь. Арсений встаёт и стягивает худи вместе с футболкой, в голову приходят вчерашние мысли после душа. Нужно будет и об этом потом поговорить. Под ключицами налеплен шрам, он такой лишний здесь, что Антон хуеет. Его хочется снять стеком, как лишний слой пластилина. Шастун осторожно прикасается к нему, гладит, разглядывает, больше ничего. Арсений завороженно смотрит на него и поднимает ногу в домашних шортах, указывая на второе напоминание об этом. Антон касается только шрамов, ни одного лишнего участка кожи, и за это ему спасибо, огромное спасибо. - Выглядят лишними. Как ебучий пластилин, представь. - Антош, а я люблю тебя. – слова слетают легко, учитывая давящую атмосферу дня. Вчера у него умер единственный оставшийся родной человек, сегодня он впервые рассказал кому-то свою страшную тайну, уже вторую, если на то пошло. Он только сейчас понимает, благодарность, симпатия, искренность – это и есть для него любовь. Сейчас возможно не лучший момент для признания, но услышанного не отбросишь. - Я тебя тоже, Граф. – это «Граф» залечивает раны, залечивает память, и Арсению уже намного лучше. Он наконец-то может признать: да, бабушка, его родная бабушка, перед которой он неизгладимо виноват, умерла.