Sins of the father/Грехи отца

      Северус нежно смахнул волосы с её лица, и в его взгляде отразилось беспокойство, но Гермиона быстро отвлекла его. Взяв его ладони, она опустила их со своего лица к себе на грудь и слегка ухмыльнулась тому, как он попытался скрыть судорожный вдох, когда его руки впервые коснулись её груди.       — Не мог бы ты мне помочь?

***

      Шалунья. Она бессовестно дразнила его. Он снова почувствовал, что у него горят щеки, и точно знал, что если взглянет в зеркало в ванной, то увидит, что они порозовели. Он ненавидел то, что рядом с ней так быстро краснеет и по нему становится слишком много видно. Но он не мог отступить, не сейчас. С тех пор как они воссоединились, Гермиона всегда немного флиртовала и игриво поддразнивала, но раньше никогда не заходила так далеко. Оставив в стороне их признания друг другу, Северус ненадолго задумался, является ли это поддразнивание ее механизмом защиты, чтобы скрыть что она нервничает, или же она просто больше не чувствует необходимости сдерживаться, теперь, когда точно знает, что он разделяет ее чувства.       Собравшись с духом и отбросив осторожность, Северус попытался снять с Гермионы бюстгальтер. Но тут же запутался, потому что никогда раньше не встречал белья, которое расстёгивалось спереди, и на мгновение растерялся, не зная, как ее расстегнуть. Когда ему наконец удалось справиться с застёжкой, бормоча себе под нос ругательства, он быстро взглянул на неё и увидел, как она отвела взгляд и попыталась скрыть улыбку… Гермиона явно старалась не рассмеяться над ним — и он был ей благодарен уже за то, что она пыталась.       Вместо того чтобы сбежать, он игриво нахмурился и посмотрел на неё.       — Только молчи, — на что Гермиона фыркнула и быстро хихикнула.       — Я ничего не говорила.       — Твои глаза сказали достаточно, ведьма.       Затем так же внезапно её взгляд потеплел. И ее рука, тоже теплая и маленькая, нежно коснулась его щеки. Он смог лишь поднять свою большую руку и накрыть её ладонь, всё ещё прижатую к его щеке.       Вдруг занервничав, Гермиона сама потянулась, чтобы снять уже расстёгнутый лифчик, но внезапно смутилась и обхватила себя руками, словно только что осознала, что почти голая. Однако тут же в типичной гриффиндорской манере выпалила свои чувства, словно не могла их сдержать:       — Планируя соблазнить тебя… кажется, я на мгновение забыла, что моё тело после беременности совсем не такое, каким было до неё, и теперь я волнуюсь, что оно может не вызвать того чувственного восторга, на который мы надеялись. У меня шрамы и растяжки, и…       Теперь настала его очередь обхватить её лицо своей большой рукой и прижаться лбом к её лбу, наслаждаясь теплом и прикосновением, пока она, закрыв глаза, делала то же самое.       — Тише, ведьма. Ты мать, и я это знаю. Замечательная мать и замечательная ведьма, и это добавляет тебе привлекательности, а не отнимает её.       — Тем не менее… — прошептала Гермиона, бросив взгляд на своё тело, снова отведя его в сторону и вновь обхватив себя руками. На её щеках заиграл румянец, а губы задрожали, как он не раз замечал, происходило, когда она нервничала… — Ты сейчас так говоришь, но я кормящая мать, я чувствительна, и я в ужасе от того, что могу не сдержаться и потечь в ванной, когда я… ну… возбуждена, потому что я не сомневаюсь, что твоё присутствие здесь означает, что это неизбежный исход, по крайней мере, даже если мы не зайдём дальше, чем просто купание, потому что, ну, только посмотри на себя! Весь такой высокий, тёмный и… уф… И одно дело — кормить грудью перед тобой, но совсем другое — лежать здесь с послеродовым животом и растяжками на виду, истекая молоком, как старая корова, и я…       Он поцеловал её. Казалось, это был единственный способ остановить бесконечный поток слов, вырывающийся из её уст.       В этом поцелуе не было ничего грубого или требовательного — только чистая нежность и тепло. Успокаивающее и мягкое прикосновение его губ к ее. Когда он отстранился через несколько мгновений, Гермиона наконец замолчала, лишь слегка всхлипнув, когда их губы разъединились.       — Ты богиня. Ты принесла жизнь в этот мир, ты боролась за неё, проливала за неё кровь, чуть не умерла за неё. Ты даже вошла в Азкабан, беременная и одна, чтобы сражаться за меня. И даже сейчас ты даришь жизнь своим телом. Ты кормишь наших детей, поддерживаешь их, заботишься о них… Ничто, связанное с твоей беременностью, ничто в тебе никогда не перестанет быть для меня прекрасным, Гермиона.       По её щекам потекли слёзы, и он нежно вытер их большими пальцами, обхватив ладонями её маленькое, прекрасное, как у сказочного эльфа, лицо. Она слабо улыбнулась и положила руки ему на грудь, прямо над сердцем.       — Ты сказал «наши дети».       Это было не то, чего он ожидал. Северус замер на мгновение, осознав, что действительно произнес это вслух. В его сознании, в самом сердце, давно укоренилось, что он любит Розу так же сильно, как Александра, несмотря на то что, именно это чудовище Фенрир, а не он, Северус, ее зачал. Девочка, которая во сне держала Александра за руку, улыбалась, когда он, Северус, успокаивал ее, которая любила его голос и смеялась, когда он рассказывал ей истории, была для него дочерью не меньше, чем Александр был его сыном. Фенрир не заслуживал ее, черт возьми. У него не было права даже называться отцом. Он был всего лишь донором спермы и ничем больше. Это Северус успокаивал ее и предотвращал колики. Северус знал ее любимые истории и игрушки… Как и Гермиона, которая любила и кормила его сына как своего собственного, когда Элис предпочла убить себя, лишь бы не заботиться о мальчике, оставив его плачущим, грязным и одиноким. Это Гермиона одевала, купала, кормила и любила Александра. Пела ему, когда кормила, прижимала его к своему сердцу и груди рядом со своей дочерью. Его разум настолько прочно закрепил их в этих ролях, настолько прочно закрепил, что это его семья, их семья, что слова вырвались сами и он даже не подумал их остановить… Тем не менее, он не мог, не стал бы забирать их обратно. Ему придётся принять любой упрёк, который он получит от Гермионы.       — Да, я так и сказал, — прошептал он со смущённой и немного виноватой улыбкой.       Но вместо осуждения, которого уже ждало его самоуничижительное подсознание, он получил нечто совсем другое.       — Мне нравится, как это звучит. Наша дочь. Наш сын. Наши дети, Северус.       — Мне тоже, — выдавил он из себя и крепко прижал её к себе.       Одним предложением она подтвердила все его чувства. Ее акцент не остался незамеченным. Наша дочь. Акцент на «наша», его претензии на Розу были приняты и утверждены. Дочь, которую он успокаивал и держал на руках, о которой беспокоился и заботился, как о своей собственной. Наш сын. Акцент на «сын». Гермиона ответила на его претензию на Розу своей претензией на Александра. Ребенка, которого она приняла в свои объятия, в свой дом. Сына не ее крови, но которого она все равно кормила грудью, как своего собственного. Принятие. Одобрение. Наши дети. Последний кусочек мозаики встал на место. Аккуратно сложенные части их разбитых жизней соединились, чтобы скрепиться в одно новое, прекрасное, целое, как…       — Кинцуги.       Он не осознавал, что произнёс это вслух, пока она не замолчала на мгновение, а затем, осознав его слова, улыбнулась и прижалась губами к его губам.       — Да, кинцуги. Какая прекрасная мысль, Северус, кто бы мог подумать, что в душе ты такой романтик.       Должно быть, на его лице отразилось смущение, но она не позволила ему стыдиться.       — У тебя душа поэта, и неправильно, что другие пользовались этим до сих пор, но больше никогда… Я заберу её и буду хранить, как зеницу ока, потому что теперь ты мой, Северус. Вы оба. Мои верные волшебники, полные любви.       — А у тебя душа богини. И ты моя. Обе вы, мои прекрасные маленькие ведьмы, мои бесстрашные воительницы.       И они снова поцеловались, так же нежно, так же легко, так же тепло… Но как-то по-другому.       Затем, когда они отстранились с легким вздохом, на его лице появилась ухмылка, и Северус рассмеялся.       — Вау.       — О, заткнись.

***

      После этого Гермиона, по-видимому, набралась храбрости и без лишних церемоний стянула с себя нижнее бельё, а он из уважения быстро отвёл взгляд, хотя она и усмехнулась, увидев, как у него краснели щёки, пока она устраивалась в ванне.       Когда она разрешила, Северус обернулся и увидел, что она лежит в воде. Но в отличие от него, который был внимателен к тому, чтобы пузырьки скрывали все нужные части его анатомии, Гермиона меньше заботилась об этом, а движение воды позволяло ему мимолетно замечать дразнящие мягкие бёдра, бесконечные изгибы и тёмные кудри, на которые он изо всех сил старался не смотреть, борясь с желанием вытащить её из воды, как пещерный человек, и затащить в спальню.       Когда он потянулся за губкой и начал осторожно протирать ей лицо, она поморщилась, и он быстро вернулся к реальности, обнаружив источник ставшей липкой крови, покрывавшей её локоны.       Тёплые янтарные глаза внимательно следили за ним, пока он наклонялся, чтобы осмотреть её, и, получив кивок в ответ на свой невысказанный вопрос, провёл диагностику над её головой.       — Всё так, как я и думал, порез поверхностный, и с ним должна справиться мазь от ран. Но у тебя сотрясение мозга, и, вероятно, шишка размером с гусиное яйцо продержится у тебя на голове несколько дней. Мою новую мазь от ран и средство от головной боли можно использовать, пока ты кормишь Розу, но мазь от синяков и средство от отёков содержат порошковое серебро и аконит соответственно, так что я могу вылечить рану и убрать боль, но шишка и синяки должны пройти сами по себе, извини.       Она потянулась к нему рукой.       — Не извиняйся. Ты так хорошо заботишься обо мне, о нас. То, что ты не задумываясь принимаешь во внимание мое кормление и аллергию Розы, уже само по себе замечательно. Ты так усердно работал над персональными зельями для нас, но всегда будут какие-то лечебные зелья, которые нельзя изменить. Порошковое серебро — неотъемлемая часть зельеварения и катализатор для многих лечебных зелий, в этом нет никакой твоей вины.       — И всё же я не могу избавиться от ощущения, что я, как никто другой, должен что-то сделать.       — Ты уже сделал достаточно. Более чем достаточно. Ты работаешь на износ ради фонда, а также готовишь зелья для меня и Розы и даже потратил несколько недель на то зелье для Лаванды, уменьшающее шрамы, и при этом воспитываешь двух детей и каким-то образом находишь время для меня, чтобы я тоже могла поесть и попить между работой и…       — Тише. Я понял, Ведьма, прекрати.       Смутившись, Гермиона улыбнулась, когда он прервал поток её слов. А затем ухмыльнулась, когда снова поймала его взгляд, скользнувший ниже её декольте, прежде чем он быстро отвёл его, пробормотав что-то похожее на «дай мне сил».       Она сжалилась над ним.       — Северус… Ты можешь смотреть сколько угодно. Я пригласила тебя сюда не для того, чтобы дразнить и испытывать, я не жестока. Если бы я не хотела, чтобы ты смотрел, я бы не позвала тебя сюда.       Он обвел ее горящим взглядом сверху донизу, прежде чем встретиться с ней глазами, и, несмотря на свои слова, она почувствовала, как дрожит от его напора. Было совершенно ясно, что, несмотря на ее прежние страхи, Северусу очень нравилось то, что он видел, и это значительно повысило ее уверенность.       — Ты прекрасна, ведьма, и я бы очень хотел полюбоваться тобой, но по практическим соображениям я должен сосредоточиться на том, зачем я сюда пришёл, иначе я потеряю концентрацию и сделаю что-нибудь непродуктивное.       — Контрпродуктивное? — спросила она, приподняв бровь, и его ответная порочная ухмылка заставила её вздрогнуть.       — Потому что, несмотря на то, что кажется, я не каменный. Ты чертовски восхитительна, и мне требуется вся моя сила воли, чтобы помнить, что мы пришли сюда по определённой причине. И если ты продолжишь дразнить меня, ведьма, ты рискуешь, что я забуду о твоём сотрясении, вытащу тебя из этой ванны и сделаю мокрой совершенно другим способом… или присоединюсь к тебе.