Sins of the father/Грехи отца

      — Потому что, несмотря на то, что кажется, я не каменный. Ты чертовски восхитительная, и мне требуется вся моя сила воли, чтобы помнить, что мы пришли в ванную по определённой причине. И если ты продолжишь дразнить меня, ведьма, ты рискуешь, что я забуду о твоём сотрясении, вытащу тебя из ванны и сделаю тебя мокрой в совсем другом смысле… или присоединюсь к тебе.

***

      Её глаза расширились, Северус сразу понял, каким будет её ответ, и опередил её, бросив:       — Даже не говори ничего.       Гермиона надулась и плеснула в него мыльной водой из ванны. Он нахмурился, чувствуя, как капли стекают с его лица и кончика носа, и проворчал:       — Знаешь, ты не настолько большая, чтобы я не смог перекинуть тебя через свои колени.       Её ответ — «Обещания, обещания» — выданный ему с хитрой улыбкой, заставил его простонать, уткнуться лицом в сгиб локтя и задаться вопросом, во что же он ввязался.       — Ты меня убьёшь, ведьма. Клянусь, твой замысел — свести меня в могилу.       — То, что ты в опасности, — кристально ясно, но убивать тебя? — она усмехнулась. — Сначала посмотрим, как ты будешь вести себя дальше. А потом решим, стоит ли оставлять тебя в живых.       Он потянулся вниз, чтобы незаметно поправить шов на брюках, который доставлял ему дискомфорт, но Гермиона не пропустила этот жест и победоносно ухмыльнулась.       — Пожалей меня, Гермиона. Мне на двадцать лет больше, чем тебе, и я изо всех сил пытаюсь оставаться благородным.       — Девятнадцать лет вообще-то… А с учетом моих игр с хроноворотом, скорее семнадцать. И кто, чёрт возьми, просил тебя вести себя по-рыцарски? К тому же, если учесть твою эмоциональную незрелость из-за того, что сначала над тобой постоянно издевались, а потом два страдающих манией величия волшебника два десятилетия использовали тебя как мальчика для битья; учесть мою чрезмерную умственную зрелость, потому что я всегда была слишком развита для своего возраста и мне с одиннадцати лет пришлось играть роль матери для как минимум двух мальчишек; и учесть, что у нас обоих, скорее всего, есть какие-то невыявленные нейродивергенции, которые мы маскировали всю жизнь, и всё это сказалось на нашем ментальном и эмоциональном развитии и состоянии… Я бы сказала, что разница между нами ближе к девяти годам. И это куда приятнее, тебе не кажется?       Громко фыркнув от её способности так ёмко излагать свои мысли, Северус нежно провёл фланелевой салфеткой по её лицу, и она улыбнулась в ответ на его ласковое прикосновение.       — Я не буду спорить с человеком, явно более эмоционально зрелым, и не буду спорить с твоей логикой во всём остальном. Однако в ответ на вопрос «кто просил быть рыцарем», я бы сказал, что этого требует твое сотрясение мозга, и попросил бы тебя сжалиться над эмоционально ограниченным человеком, который изо всех сил старается соблюсти принцип осознанного согласия. И хотя у нас обоих слишком много опыта, в котором нам не предоставляли такой возможности, мне бы не хотелось, чтобы однажды ты оглянулась назад и почувствовала, что я воспользовался ситуацией и тобой.       Взгляд Гермионы смягчился, и она потянулась к нему, чтобы поцеловать в губы — сладко и нежно. Так, как умела только она. Северус тихо выдохнул, когда они отстранились друг от друга.       — Спасибо. Я бы не пожалела, я это знаю, но понимаю твои мотивы. Я больше не буду тебя поддразнивать. Спасибо, что ведёшь себя как джентльмен, как бы банально это ни звучало. Возможно, мои нервы выдают уровень уверенности, которого я на самом деле не чувствую… Но ведь это нормально, правда? — спросила она, откинувшись на край ванны, когда Северус начал аккуратно и методично промывать ей волосы.       — Конечно. В конце концов, я возвращаю тебе услугу, как ты так красноречиво выразилась, и я не хочу, чтобы ты была у меня в долгу, — просто ответил он, и она тихо застонала от удовольствия, когда его руки начали втирать шампунь в кожу головы, осторожно обходя рану.       — Отлично, потому что это потрясающе и в тысячу раз лучше, чем мыть голову самой. Может, я включу в список твоих обязанностей пункт мыть мне волосы.       Его глубокий баритон наполнил воздух тихим смехом:       — Только не говори об этом отделу кадров.       Её смех эхом разнёсся по комнате вслед за его смешком, ведь она и была ближайшим к отделу кадров сотрудником фонда.

***

      Когда им наконец удалось выйти из ванной после тщательного мытья, от которого у обоих покраснели щёки, Северус послушно принёс ей зелья, за исключением обезболивающего, которое она попросила ей не давать, ведь пришло время кормить малышей. Затем нужно было их искупать и уложить спать. Потом была очередь всё ещё обиженного Саши: кормление, расчёсывание, укладывание. И как раз в тот момент, когда они подумали, что у них выдалось минутное затишье, заклинание из лаборатории напомнило Северусу, что несколько зелий достигли критической стадии и требуют его немедленного внимания. А Гермиона с досадой осознала, что так и не закончила работу с документами и бланками, которую откладывала с утра. Их импровизированное купание и флирт настолько нарушили привычный распорядок дня, что к тому времени, когда они наконец смогли успокоиться и поговорить, с момента возвращения Северуса домой прошло уже несколько часов.       Он со стоном опустился на диван, вытянул больную ногу (ту, которую покусала одна пушистая тварь), покрутил ступнёй, пока лодыжка не хрустнула с приятным звуком и услышал, как Гермиона, державшая чашку с чаем в руках, усмехнулась.       — Полегче, старина, — поддразнила она, села и тут же поморщилась, потому что её бедро и поясница громко хрустнули, напомнив о боли, вызванной ишиасом, который периодически беспокоил ее еще со времен беременности. — Чёрт возьми… — выругалась она в чашку.       Северус с интересом посмотрел на неё, но промолчал — не потому, что она с грустной улыбкой сказала ему «молчи», а потому, что она впервые за день улыбнулась.       Увидев остатки супа на «Ежедневном пророке», который она читала перед его неожиданным появлением, Северус поморщился и взмахом палочки убрал пятно.       — Ещё раз прошу прощения, — сказал он, и откинувшись на диван и положив руку на его спинку за спиной Гермионы, протянул ей газету. Он был бесконечно рад, когда Гермиона воспользовалась возможностью, взяла газету и прижалась к нему.       — Не переживай, — ответила она. — Хотя ты так и не объяснил, почему ворвался сюда так неожиданно.       И только сейчас Северус вдруг осознал, что в панике из-за её ранения отложил в сторону мысли о своем внезапном возвращении сюда. Теперь, оглядываясь назад, он слегка смутился и закашлялся, прикрывая пылающие щёки чашкой чая.       — Полагаю, я слишком резко отреагировал. Старые привычки и паранойя. Я ощутил холод, ты знаешь, у меня до сих пор с этим проблемы.       Она знала. Он не раз испытывал приступы паники в холодные зимние утра в их доме, когда его тело и разум путали его каменные стены с азкабанскими. С наступлением зимы это стало происходить так часто, что Гермионе пришлось вплести в старые полы, стены и даже в его кровать те же магические руны, которые она использовала для младенцев, чтобы ему всегда было приятно тепло, даже в самое холодное утро.       — Ветер продувал сквозь пальто, я ощутил пробирающий леденящий холод, занервничал и решил вернуться домой. И еще мне показалось, что я услышал что-то в лесу… Точнее, не совсем так, я услышал не что-то. Я услышал... ничего. Совершенно ничего. Тишину.       — Ты услышал… тишину? — было видно, что Гермиона старается быть вежливой, но в её тоне всё равно слышалось недоверие, и Северус покосился на неё, стараясь не дать смущению перерасти в раздражение. Но она тут же подняла руки в знак извинения и успокоения, и жестом приглашая его продолжать, развернула «Ежедневный пророк», который, к счастью, уже не был залит супом.       — Мы были на опушке леса, и я не услышал… ничего. Только тишину. Полную тишину. Ни птиц в кронах, ни зверей в кустах, ни фазанов… Совершенно ничего. Только звенящую тишину, которая нервировала и напрягала. Оглядываясь назад, я понимаю, что это было до смешного параноидально с моей стороны. Скорее всего, там охотился какой-то хищник: лиса, кошка или канюк, но эта тишина меня насторожила и напрягла. А потом Саша зарычал на что-то… И я просто… запаниковал.       В его тоне и в признании того, что он сбежал, вместо того чтобы противостоять так называемой опасности, с которой столкнулся, чувствовался немалый стыд. И он ждал, что Гермиона убедит его в том, что он не такой трус, каким себя считает. Он так привык к её заверениям, что растерялся, когда не услышал привычных успокаивающих и банальных слов. Вместо этого он почувствовал, как она вдруг вся напряглась рядом с ним, и подпрыгнул, зашипев от боли, потому что горячий чай из её чашки пролился ему на ногу.       — Чёрт возьми, женщина, твоя чашка… — прошипел он и, забрав чашку из её рук и поставив её на кофейный столик перед собой, достал палочку, чтобы высушить ногу.       — Не лиса. — ее дрожащий шепот был едва слышен, он едва смог его разобрать.       — Что?       — Это не лиса. Не кошка. Не ястреб. Но хищник — да.       Прежде чем он успел спросить, о чём это она, Гермиона сунула ему в руки страницу газеты, которая до этого была скрыта под пролитым супом.       Заголовок на первой полосе мгновенно вернул его в холодный ужас и страх войны.       На первой полосе крупным шрифтом было написано: «Массовое бегство из Азкабана».       А под заголовком на него смотрел чёрно-белый портрет Фенрира Сивого.