Любить тебя – моя надежда

Открывать глаза навстречу утренним лучам солнца, под аромат только что заваренного кофе, оказалось гораздо приятнее, чем под ругань неугомонных соседей. Да, однозначно. Хотелось бы, чтобы каждый день начинался так. Отдаленные звуки проезжающих машин. Щебетание птиц. И да, их слышно даже на девятом этаже. Распахнутые шторы пропускают яркий, утренний свет. Беспорядочные мысли легко встают на место. Такому утру позавидовал бы и сам король. Ну а что это ещё? Не иначе, как блаженство. Одна ранняя пташка тут точно есть. С улыбкой потянулся, похрустел затёкшими суставами. Приоткрыв глаза, «своё» солнце рядом не обнаружилось. Чуя, верный своему режиму, уже заварил кофе, аромат которого и пробудил спящего принца. За исключением одной детали: сегодняшним утром чашки с горячим напитком было две. Дазай бы и рад, подскочив с кровати и весело воскликнув «Утречко, рыжик», заключить в объятия. После чего, скорее всего, получил бы сотрясение. Но уже имевшиеся побои давали о себе знать. Вчера Дазай явно недооценил своё состояние. Боль во всём теле не давала толком и пошевелиться. И до чего же знакомые ощущения: глаза горят, ломота в теле, морозит. Ну, приехали. Точнее, прилетели. Вчерашний ливень таки выявил свои последствия. Тут и дурак диагноз поставит: «у вас простуда, молодой человек». Именно эти слова Дазай и слышит с самого детства. Хроническая, чёрт её дери, простуда. В принципе, что заслужили, то и получили. Видимо, Чуе придётся не только приютить этого балбеса, но и поухаживать. Сия мысль вызывает глупую улыбку. Чуя стоит, думает, что бы приготовить на завтрак, и даже не подозревает, что сегодня в роли няньки будет именно он. И собственно, разделить творение его кулинарных способностей сами тоже не дойдут. Завтрак в постель. Романтика. Именно так подумает Дазай, и поймает лицом тапочек Чуи за то, что слишком громко думает. Кофе заварен. Чуя ждёт. А этот придурок не идёт. И где его черти носят, заблудился во сне что ли? Шпала недобитая. Чуя, так и не дождавшись пробуждения гостя, решил самолично «пробудить» спящую в его спальне скумбрию. Говоря о спальне… Он зол. Ему было непривычно и неудобно спать с чужим человеком. И вообще весь абсурд ситуации он осознал лишь проснувшись. Как он на это подписался? Совсем растерял остатки разума с этой подготовкой к защите дипломной работы. Всё же самое странное: он выспался, хоть и натыкался на чужое тело постоянно, когда хотел перекрутиться на обычно свободную сторону. А это чучело Дазаевское в свою очередь дрыхло непробудным сном. Больно хорошо ему, что аж бесит. А вот завтракал с кем-то своего возраста Чуя в последний раз… пожалуй, никогда. Раньше он проводил все завтраки в кругу родителей, но теперь слишком отвык есть с кем-то. Лет пять назад запах папиных блинчиков с утра пробудил бы зверский аппетит. В этом отец превосходил даже маму. Детство Чуя любил вспоминать. Он и сейчас не прочь съездить всей семьёй в тот круиз, когда ему было только девять. Он тогда боялся свалиться за борт, поэтому родителям приходилось держать его за руки, чтобы сын мог разглядеть дельфинов, изредка показывающихся на поверхности моря. Чудное было время. Было. Воспоминания приятные, но перечёркивает всё один, ключевой момент в его жизни. Не стоит об этом вспоминать. Он отгоняет мысли и направляется в спальню, готовый покрыть отборными словечками охуенно-раздражающую-рыбью-морду. Но. Чёртово «но» не позволяет этого сделать. — Ты весь красный, — говорит Чуя с утренней хрипотцой в голосе. — Это всё дождь, — ей богу, хочется врезать, строит из себя невинное дитя, чёртов недоносок. — Серьёзно? Кто, мать твою, разрешил тебе болеть в моей квартире? — по-хозяйски, со жгучим недовольством, спрашивает Чуя. — Какой ты жестокий, Чу~уя, — наигрывая из себя обиженного, протянул Дазай. — Заткнись, бесишь, — спокойным тоном. Стоит держаться, чтобы не покалечить ещё сверх того, что шатен уже получил, иначе Чуя сядет за тяжкие телесные. Он подходит к шкафу, лезет в нижний ящик и достаёт аптечку. Ставит её на кровать и, открыв, начинает в ней перебирать различные пласты с таблетками. Попадались и зеленка, и йод, и пластыри, и бинты. Последними Чуя думал перемотать рот раздражающему существу. Но ему повезло: у Чуи, хоть он и скрывал это глубоко внутри, всё же имелась доброта и жалость. А может, только Чуя думает, что тщательно скрывает это? Для некоторых, бесящих с самого утра придурков, это очевидно. Самому Накахаре лучше этого не знать. Несколько минут порывшись в аптечке, он отложил три пласта разных таблеток, градусник и что-то вроде микстуры. У Дазая было нехорошее предчувствие. Убрав аптечку на своё место, Чуя сел на кровать в позе лотоса. Он взял градусник, проверил его, встряхнув, и кинул Дазаю на грудь. Последний молча за всем наблюдал, не хотелось злить Накахару, вот и молчал. Чуя, пробурчав «вставь», принялся читать инструкции к микстуре. Дазай бы и пошутил, сказав что-то вроде «куда?» или «сейчас не самый подходящий момент, малыш», но побаивался. Чуя мог без особых усилий обеспечить ему бесплатный абонемент на полгода с реабилитацией в травматологии. Рисковать и без того слабым здоровьем Осаму не хотел. Потому, мысленно подшутив над рыжиком, он послушно поставил градусник. В комнате царила тишина, нарушаемая лишь редким шелестом листов инструкций, что перебирал Накахара. Нет, не угнетающая тишина. Оба молчали. Осаму наблюдал за сосредоточившимся на чтении пошаговой инструкции для разбавления микстуры Чуей. Чуя не скажет, но он переживает. Дазай ему не нравится. Да, они спали этой ночью вместе, но не больше. Отдельные одеяла и не двигайся ко мне. Это то, что он сказал Осаму вместо «спокойной ночи». Это так только выглядит, но нет, они не сблизились. Дазай — незнакомец, который слишком красив и признался Чуе. Но всё ещё очень раздражает. Каким вообще образом логика «Заёбывать и стать липучкой» должна сближать? Наконец градусник был вызволен и протянут хозяину. Нет, ну это же надо! Как будто так можно, ну и наглость! Но промолчав, Чуя взял, слегка коснувшись руки Осаму, градусник. Он не специально, просто этот кретин так держал. Теперь Чуя реагировал на каждое малейшее прикосновение. Благо, в этот раз его отвлекли цифры, указывающие температуру: «38,7». Зашибись! Теперь-то ясно, почему прикосновение было таким «горячим», хорошо Дазай ещё плавиться не начал. «И это всегда он так себя ведёт при такой высокой температуре? Будто он настолько привык, что не чувствует? Ещё и отшучивается». У Чуи было искреннее недопонимание на лице. — Ну ты и кретин Дазай, — злобно процедил Накахара. — У тебя температура 38,7, а ты, блять, лыбишься, как клоун недоделанный. Чуя выдавил по одной таблетке из двух пластов и протянул Дазаю. — Выпьешь эти сейчас, после еды дам микстуру и эту, — Чуя показал другой рукой на пласт красных капсул. Дазай кивнул и взял две протянутые таблетки. Чуя поднялся и, выходя из комнаты, напоследок бросил, — Стой, я принесу запить. — Он также захватил с собой микстуру, чтобы развести. Молчаливый Дазай ему нравится больше, без своих тупых шуточек. Но чего-то не хватает. Налив нужное количество кипячёной воды в бутылёк с микстурой, Чуя потряс и оставил его на пару минут. Честное слово, после того как Чуя вылечит его, он ему врежет. Он никогда ни о ком не заботился. Сам болел редко, но когда начинал, то надолго. Раньше мама поглаживая рыжую макушку, целовала, и, конечно же, всё чудом проходило! Лишь несколько сиропов шли в придачу с чудодейственным лекарством мамы. И папины подарки для поднятия духа играли не последнюю роль. За ним всегда ухаживали, а ему было не за кем. Последние годы лечиться приходилось самому, но и Чуе уже не шесть лет. За себя особо беспокоиться не приходится. Приложил компресс, выпил таблетки, поспал. Обычное лечение для Чуи, ничего лишнего. Но он же не знает, как ухаживать за другими, верно? Значит, просто обеспечит все удобства и лекарства с чаем, который нужно сделать. С вареньем. И с мятой. Ещё сходить в магазин и купить сладкого, Чуе помогает. «Сладкое поднимает настроение» говорила мама, а он и рад. Вернулся к больному Чуя уже со стаканом воды и сока. Вдруг таблетки горькие? Он поставил стаканы на прикроватную тумбочку и поднял взгляд на Дазая. — Водой или соком будешь запивать? — Чуя присел рядом, не сводя взгляд. — Ну, думаю, лучше запить водой, — задумчиво. Затем весело улыбнувшись, вскликнул: — А сок я выпью потом! — Ну ты и мудак, — проронил рыжий, испугавшись резкого вскрика от больного, и подал стакан с водой. — А ведёшь себя как ребёнок. — Тяжело вздохнул Чуя. День обещает быть весёлым. Дазай взял стакан и, закинув в рот таблетки, запил. Поморщил нос, таблетки и правда оказались неприятными. Дазай отдал стакан обратно Чуе, дабы тот убрал на тумбочку. — И да, рыжик, я старше тебя, так что кто тут ещё ребёнок? — ехидно, улыбаясь, снова в своей клоунской манере. Накахара закатил глаза. — Взрослый ребёнок — ещё хуже. — Вздохнув, Чуя встал. Нет, ну надо же так лохануться, как ему только на такого мудака повезло? — Я схожу в магазин, а ты лежи и жди, когда вернусь, приготовлю поесть. — Чуя остановился у выхода и, окинув Дазая взглядом, нахмурился и добавил: — Даже не думай здесь подыхать. — Прозвучало как угроза. Хотя это она и была. Чуя покинул комнату, закрыв дверь спальни. Дазай и не в силах выходить, он не против. На выходе из подъезда Чуя столкнулся с семидесятилетней старушкой. Мило улыбаясь, он бросил ей: «Утро доброе!» — и поспешил покинуть подъезд. Ворчливая, вечно недовольная, она никогда Чуе не нравилась. В принципе, не ему одному. Заносчивую старушку недолюбливали все соседи. И каждый пытался, как можно быстрее покинуть её компанию. Было легче мило улыбнуться, поздороваться и быстро уйти. Что, собственно, Чуя и предпринял. Это было не единственное горе соседей, но, пожалуй, не будем вспоминать, мало ли, Чуя ещё накаркает. Погода после дождя благоухала. Солнце грело, свежий воздух с лёгким ароматом только что испечённого печенья, доносящийся из кондитерской через дорогу. Даже не скажешь, что вчера был ливень. Только не испарившиеся лужи выдавали нежданный вчерашним вечером дождь. Чуя всегда любил дожди и прохладу. Нет, правильнее будет сказать холод, зиму и снег. О да, именно снег, снежные горы. Сноуборд — один из его талантов. Кажется, он уже больше года не катался. Надо как-нибудь снова съездить в «Парадиски». Они там часто бывали с семьёй, пару раз Чуя ездил с дядей. У последнего не довелось иметь детей, поэтому он любил племянника как своего и часто куда-то с ним выбирался. Сноуборд впервые Чуя освоил лет в восемь. Тогда его учил стоять на доске отец, это была весна, они выбрались на каникулы. Поездку на курорт планировали на неделю, но втянувшийся Чуя уговорил остаться до конца каникул. После это стало традицией — посещать Парадиски дважды в год. Они всегда останавливались в одном и том же ближайшем отеле. В шестнадцать Чуя уже превзошёл в мастерстве и отца, и дядю. Захоти он и мог бы стать профессиональным сноубордистом. Но решил оставить это увлечением. Предавшись воспоминаниям, Чуя не заметил, как дошёл до нужного магазина. Остановка у входа не помешает, нужно обдумать, что именно взять. Сладкое для Дазая… Стоп. А что для него взять? Об этом Чуя как-то не задумывался. Что ж, придётся опираться на свой вкус. Продукты неплохо бы взять наперёд, дня на три, чтобы не ходить в магазины повторно. На завтраки пойдут бутерброды с колбасой, сыром и маслом. В обед можно сделать котлеты с пюре, а поужинать… А что на ужин он решит вечером! «Интересно, Осаму ест рыбу? Может, скумбрию? Он её чем-то напоминает», — с усмешкой подумал Накахара. Примерно прикинув, что возьмёт, он зашёл в магазин. Так как магазин недалеко от его дома, Чуя здесь постоянный клиент. Поэтому он первым делом направился по уже привычной для себя расстановке в мясной отдел. Пару кило фарша на котлеты хватит с избытком. Скумбрию он всё-таки прихватил в рыбном отсеке. А что? Он прекрасный шеф-повар, даже из «любой» скумбрии сделает деликатес. И вот он у стеллажей со сладостями. Несчётное количество видов различных печений, конфет, вафлей, тортиков, пирожных. И как только люди умудряются придумать столько форм печенья? Вот и Чуя, выбирая, проторчал тут уже пятнадцать минут. Так Дазай скорее ласты склеит, чем дождётся сладкого. Но рыжик, правда, старался. Он взял эклеры, несколько пирожных, маленький тортик с ягодами. И так, ещё по мелочи, два вида вафлей, три — конфет. На выборе печенья он психанул и не стал брать, так как не мог выбрать между звёздочками, ромашками и сердечками. Были и ещё формы и виды, но тогда бы Накахара сошёл с ума, выбирай он из всех. Но на замену печенью взял мармелад. Не забыл и про пончики. Кто может не любить пончики? Никто. Девушка за кассой, пробивая все покупки, явно приняла его за многодетного отца. О чём, собственно, и поинтересовалась: — Трудно, наверное, когда в семье много детей? — она мило улыбалась, складывая уже оплаченные покупки в пакеты. А вот Чуя напротив, окинул её хмурым взглядом. — У меня нет детей. — Чеканит он то ли враждебно, то ли с облегчением — не ясно. Что за привычки у людей лезть не в своё дело? — Ох, простите, — смутилась девушка, — просто вы столько сладкого набрали… — Это для Дазая, чтоб выздоравливал быстрее, — «и валил из моего дома» думает про себя юноша. Девушка непонимающе уставилась на него. — Ваш брат? — Боже упаси, чтоб этот кретин был моим братом! — нервно проговорил он, забирая упакованные покупки. Чуя вышел из магазина, оставив девушку за кассой в полной растерянности. По дороге домой он прибавил немного шаг. И с каких пор ты, Накахара, стал заботливой женой? Это совсем не в его характере: заботиться, переживать, лечить, готовить, убираться. Но пока ему не скажут, как он поймёт, что выделяет излишнее беспокойство для малознакомого человека? Но ведь всё не просто так. Он вылечит Дазая. Обязательно вылечит. Да только потом лично врежет. Мол, за заботу платить надо, знаешь ли, а ты меня бесишь, ничего личного. А как иначе? Добрячком Накахара заделываться не собирается. В конце концов, тот велик был у него любимый, а другой он покупать не хочет. Кстати об этом, окончательно убедившись, что на нём больше не поездить, Чуя вчера оставил его около мусорных контейнеров, неподалёку от места аварии. Конечно, не просто так, а от злости. Он уже об этом пожалел, лучше бы Дазая смешал с мусором. В подъезде, пока консьерж отмечал в маленьком, красном блокнотике время его возвращения, Чуя вместе с соседом с седьмого этажа, ожидая лифт, успел обсудить последний хоккейный матч. Не то чтобы он интересовался, просто смотрел иногда от скуки. Наконец, прибыл лифт, к его радости, пустой. Чуя не любит ездить в лифтах с кем-то, поэтому, будь он налегке, предпочитал подниматься по лестнице. Заодно и тренировка для ног. Он нажал на кнопку девятого этажа и в гордом одиночестве поехал вверх, оставив собеседника молча выходить на улицу, конечно, предварительно попрощавшись. На каждом этаже находилось по три квартиры: две справа, выходя из лифта, и одна слева, Чуина. Он достал серебристый ключ и принялся открывать чёрную дверь, прокручивая ключ три раза вправо, а затем убирая его в карман. Наконец он дома, вроде просто вышел в магазин около дома, а вроде вечность тут не был. Было тихо, даже слишком тихо. Пакеты были положены на комод, обувь убрана на полку. Порядок. Он прошёл по квартире, проверяя, нет ли Дазая в других комнатах. Пусто. Значит, в спальне. Надо же, какой послушный. Чуя тихо щёлкнул дверью, чтобы не разбудить, если больной заснул. Он зашёл в комнату и посмотрел на укутанного в одеяло Дазая. И правда, заснул. Чуя даже искренне улыбнулся. Посапывающий, с лёгким румянцем на щеках, укутанный Дазай ему казался даже милым. Чуя заметил, что оставленный сок был выпит. Он взял опустошённый бокал и, будто очарованный, засмотрелся на спящего в его кровати Дазая. Накахара и сам не заметил, как рука непроизвольно потянулась к макушке парня. Он погладил и слегка взъерошил мягкие волосы. Ещё с минуту Чуя наблюдал, затем шёпотом произнёс: — Спящим ты мне нравишься больше. — С едва заметной улыбкой на губах он развернулся и только собирался покинуть комнату, как голос за спиной прорезал тишину. — Значит, всё-таки нравлюсь? — Чт-… — Чуя запнулся. Он не мог поверить своим ушам. Он ведь спал, а Чуе просто послышалось. Пожалуйста, скажите, что это так? Но нет, это не так. И Чуя это понимал. Спокойствие сменилось гневом. Он повернулся и невидящим взглядом посмотрел на улыбающегося Дазая. Он сжал одну руку в кулак, а в другой — бокал от сока. — Я ничего такого не имел в виду! — разум охватила злость. Чего он так нервничает, ведь мог просто проигнорировать или послать. Но тогда это будет вроде согласия? И на что только он надеялся, думая, что Дазай правда спит? Но все мысли улетучились, когда тот заговорил. — Чу~уя, почему ты так злишься? — наигранно протянул Дазай. — Не надо скрывать свои чувства. — Иди к чёрту! — рявкнул Накахара и вышел из комнаты, чтобы не швырнуть в этого имбецила бокал из-под сока. Отдаляясь от комнаты, он крикнул: — Нет у меня к тебе ничего! — и он уверен, Дазай услышал. Хотел бы солгать: — Мне абсолютно плевать на тебя и твои тупые подколы. И добавить напоследок как бы невзначай: — И вообще убирайся с моего места жительства. Но нет. Он так не скажет. Не скажет, даже если захочет. Его вообще до помутнения в глазах раздражает происходящее. А именно — происходящее с ним. Бесит, что ты сам хорош собой, а заглядываешься на парня. Чертовски привлекательно-раздражающего парня. Да, он бесит. Да, ты знаком с ним меньше суток. Да, он охуенно-обнаглевшая, педерастическая скумбрия. Но. Это чёртово «но». Снова оно! Какая ты жестокая сука, природа. Как бы Чуя ни хотел, он не может сдержать эту реакцию. Он стойко держится, но пошатывается, когда видит это приставучее существо. Жёстко так пошатывается. Тело само тянется, взгляд непонятным образом подчеркивает линию губ, покусанных губ, руки жаждут прикоснуться к мягким волосам, огладить торс, обвить шею и уткнуться носом в неё же. Чуя, как ты до этого докатился? Непонятно. Неужели ему настолько не хватает этого, что он готов кинуться на первого попавшегося. Или он просто всегда был по мальчикам, тогда это всё объясняет. Дазай тот ещё тип, но личность он притягательная и привлекательная. А может, если Накахару так тянет к нему и не стоит сопротивляться? Дать ему шанс, например, узнать друг друга получше. Чушь! Совсем голову от гормонов теряет. Распаковывая пакеты, перенесённые из прихожей на кухню, содержимое их изымают и раскладывают по местам. Мясное до поры до времени отправляется в морозильную камеру. Овощи в ящик внизу холодильника. Фрукты проходят через водные процедуры и складываются в вазу и на стол. Конфеты, вафли, эклеры и другие сладости, кроме тортика и пирожных, также перекладываются в вазу, оставшиеся отходит на полки гарнитура. Тортик в придачу с пирожными отправляются на верхний ярус холодильника. Крупы рассыпаются по банкам. Хлеб в хлебницу. Соки на стол. Готово! Порядок! И так, с этим покончено, можно и позавтракать. А вот собственно и он, еле живое горе. Спокойно Накахара, спокойно. Больные нуждаются в общение больше, чем кто-либо. Одиночество не скрасит даже мягонькая постелька. Дазай, как-то умудрившийся доковылять до кухни, остановился в проёме. С измученной улыбкой, будто ожидая позволения пройти дальше. Выглядит он помято: и штаны, и кофта на нём всё равно не сидят, а волосы запутаны. Но замок кофты застёгнут наполовину, что вообще не спасает больной разум Чуи. И какого ему только хрена не лежится с температурой? Они стоят в тишине, смотрят в глаза друг друга. Чуя думает, есть ли сейчас смысл покрывать его матом. А Дазай — есть ли смысл отвешивать шуточки по поводу Чуи в фартуке, вчера он упустил возможность это сделать. Ладно, бутерброды сами себя не приготовят. Чуя сухо велит садиться за стол, и Осаму кивает, а он собирается резать оставленную для завтрака колбасу, сыр и масло. Пару минут, и а-ля — стол накрыт, и кушанье подано. Дазай и рад бы не нарушать идиллию за утренним столом. Звуки тикающих часов привлекают внимание: они показывают двадцать минут десятого. Осаму и не прочь ещё поспать, но рабочий день, начинающийся в полдевятого утра, выработал привычку просыпаться рано. И сейчас лишь посторонние звуки изредка нарушали тишину. Умыться, перед тем как сесть за стол, не помешало бы, но состояние едва позволяет передвигаться. Сейчас его волнует другое. А скорее другой. Рыжий объект обожания занимает все мысли. — Чуя, — нерешительно позвал Дазай. — Что? — у Чуи на удивление быстро сменилось расположение духа, настроение стало приподнятым, а сам он спокоен. — Я тут подумал, — Дазай, словно провинившийся ребёнок, говорит в провинившемся тоне и почёсывает ушко. Не выдерживая паузу, Чуя настороженно спрашивает: — Боже, что ты там надумал? — Может, в карты на желание сыграем? — у Чуи есть карты, и Осаму об этом знает, он видел их на одной из полок в гостиной. А ещё он должен найти повод воплотить своё желание в реальность. Одно он выяснил наверняка: с этой рыжей бестией надо идти напролом. — Карты? — непонимающе переспросил рыжик. — Ага. Три партии, победитель задаёт любое желание. — Озвучил шатен своё предложение. Чуя с минуту задумался и, ухмыльнувшись, ответил: — Неплохая идея, но, — Чуя сделал акцент на последнем слове и хитро прищурился. — Я ас в картах, не боишься проиграть? — древесные глаза блеснули азартом на такое заявление. — Нет. Только, чур, не беситься и выполнять любое желание! — Идёт. Хитрая улыбка заиграла на покусанных губах.

***

Два короля сошлись в битве. Обычно они равны. Но не сегодня. Сейчас у червового короля преимущество над пиковым королём. Именно, так как в третьей партии король Дазая был козырным. Король черви. Король любви, а любовь сильная сторона Осаму. Дазай всегда добивается того, что хочет. А задать желание Чуе — цель, стоящая на передовой. Но и того жалко. Накахара, как и обещал, не беситься, не бьёт. Ему не до этого, он занят. Он удручён проигрышем, причём не простым — а в сухую! Чуя поник. Погружён в самобичевание. И как он только мог так проиграть? Ведь он всегда был силён в картах. Однако поздно размышлять, проиграл — плати. Накахара с трудом поднял взгляд на Дазая. Последний просто расплывался в довольной улыбке. «А он точно болеет?» пронеслось в голове. Вот он, вашему взору предоставлен. Сам дьявол. Страшно подумать, какова расплата за три поражения. И Чуя помнит о договоре перед игрой. Если победитель выиграл два кона — у проигравшего есть поблажка. Если выиграны все три партии — пощады не жди! И последнее было именно решением рыжего. Инициатива ебёт инициатора. Чуя тяжело вздохнул от понимания своего никчемного положения. Ощущение, что игра в карты жутко вымотала его, словно он не в карты три партии сыграл, а в течение трёх часов мешки с цементом таскал. Он был обессилен, и из сидячего положения на кровати отдался лежачему. Спина соприкоснулась с прохладным покрывалом, которым была застелена кровать. Он прикрыл глаза тыльной стороной руки, а вторую вытянул в сторону. Хорошо. Кажется, на пару минут он даже забыл о желание и отдался блаженству. Дазай терпеливо ждал, он не думал над желанием, ведь он давно уже всё для себя решил. Он наблюдал прекрасную картину — не собранные волосы, переливаются под лучами солнца, поступающими из окна. Чуть приоткрытые, тонкие губы. Белая майка слегка задралась, открывая взору первые кубики пресса. Чёрные, по фасону боксёрские шорты выше колен, показывают накаченные икры ног. Майка не скрывает мускулистые руки. Дазай готов вечность наблюдать за этими изгибами, венами, отчётливо выделяющимися на коже, за всем Чуей целиком. И наблюдал бы и дальше, не торопясь к исполнению своего желания, но тихий голос нарушил тишину. — Ну? Какое у тебя желание, Дазай? — отстранённо спросил Накахара. Так, словно его это и вовсе не касается. Он и не предполагает, какова будет прихоть Дазая. — Стоит ли о нём говорить? — задумчиво, не принуждённо, вопросом на вопрос, ответил Осаму. — О чём ты? Как это понимать? — голос звучит спокойно, умиротворённо. С неким недопониманием, ведь этот придурок опять что-то замышляет. Рука с глаз откидывается в сторону, Чуя чуть приоткрывает глаза и жмурится от солнца, что заполонило комнату. Затем он хлопает ресницами, наблюдая сложившуюся картину. Весьма недоходчивая для понимания и неожиданная предстаёт взору картина. Кончики каштановых волос касаются его висков с обеих сторон, щекоча. Чужое дыхание опаляет приоткрытые от неожиданности губы. В голубых глазах читается сразу множество эмоций — страх, непонимание, неожиданность, злость, растерянность и невинность. В карих — серьезность и отчаяние. Всё спокойствие пошло коту под хвост. Теперь Чуя нервничает. Дазай над ним — удерживает запястья рук нежно, мягко, с любовью, но в то же время не оставляя надежды вырваться. Чуя напряжён. Лучи солнца падают на его лицо, показывая незаметные на расстоянии веснушки, а Дазай и не догадывался, что они у него имеются. Надо признать, Накахаре они к лицу. А вот самому Накахаре не до любования, кажется, он чувствует, как воздух с каждой секундой кончается и его начинает недоставать. И что эта скумбрия задумала своими рыбными мозгами? Если это шутка, то очень хуёвая. Но на шутку не катит. Вопрос, «какого ты творишь, придурок?!» застрял комом в горле. Обстановка накаляется, дыхание становится тяжёлым, катастрофически не хватает кислорода, на виске появилась испарина. Чуя приоткрыл рот в надежде поговорить, но зря он это сделал. Глаза распахнулись от удивления. Лицо залилось краской, а дышать Чуя и вовсе забыл. Мягкие губы шатена накрывают его собственные. Он целует настойчиво, давая понять, что не хочет отстраняться. Чуя ошарашен. Кровать под ним уплывает вместе с пространством. Из глаз посыпались искры, желания разума и сердца расходятся, сознание, словно погружается в туман. Этот поцелуй — его первый, и он хранил его двадцать три года. В итоге — его украл высокий, красивый, кареглазый японец. Вот что бывает, когда долго тянете. У тебя просто выбьют почву из-под ног такими действиями. А точнее постель из-под спины. В голове проскальзывают самые разные мысли: Так вот каково это значит. Это ведь и у Дазая первый поцелуй с парнем. Его руки такие горячие. Первая мысль — оттолкнуть. Но это ведь желание, так что он, по сути, не может? Поцелуй медленный. Язык скользит по зубам, очерчивая ровную линию. Нижнюю губу временами оттягивают и прикусывают. Дазай целует умело, приятно. Позволяя прочувствовать все незнакомые ощущения. Приятные ощущения. Он не торопит, целует мягко, отстраняется на секунды, позволяя немного вдохнуть, и вновь погружает в сладкий омут с головой. Даже если бы Чуя хотел, он не мог остановить прилив нежности. Ему становится уже просто плевать. Он сам тянется к уже желанным губам, полностью отдавшись этим чувствам. Ему нравится. Нравится целоваться. Целоваться с Дазаем. Позже станет стыдно, и он пожалеет, но сейчас позволит себе эту шалость. Чуя млеет от его прикосновений, одних губ становится мало. Дазай опирается на одну руку, продолжая поцелуй, а второй скользит под майкой от живота до груди. Эти движения заставляют выгнуться и издать стон. Но резкий укус нижней губы возвращает в чувства. Шатен кусает не ради причинения боли, ему просто сложно сдерживать себя, когда из Чуи вырываются такие звуки. Он боится рехнуться от своих желаний. Сейчас он понимает, что никогда и никого не хотел так, как это рыжеволосое бедствие. Девушки, что были у него не вызывали и доли тех ощущений, что он чувствует сейчас. Было возбуждение, был грязный секс и отношения без чувств. Он не проваливался в омут ни с одной. Чуя — настоящее бедствие, взбудоражившее все стихии Дазая. Он хочет вобрать в себя все чувства, что сочатся с больного мозга. Что, если он промедлит секунду и Чуя, осознав происходящее, оттолкнёт? Как можно больше, как можно медленнее растягивать это мгновение. Пока в рыжей голове не щёлкнула кнопка включения того, что заставит треснуть Дазая. Большие ладони оглаживают торс, бока, спускаясь к бёдрам и останавливаясь там. Хочется вдохнуть, но Чуя не хочет отстраняться от желанных губ. Тело вспотело, горячо, но ни он, ни Дазай этого не замечают. Их сознание одолевает сладкое забвение. Руки обвивают шею шатена, прижимаясь сильнее, сердце вот-вот пробьёт грудную клетку. Его пленили. Пленили недостающими прикосновениями, жаркими объятиями, сладким омутом, пленили — поцелуем. И он поддался этому чувству. Разум утратил свои силы. Осталось лишь желание — заполучить всего Дазая. Ни один из них более не способен думать. Губы отстранились, но не насовсем. Дазай облизнул раковину уха и прикусил мочку, вырывая стон из рыжика. Цепочка поцелуев шла от уха до ключицы, оставляя за собой саднящие укусы и засосы, на утро последующие синяками. Жадно кусают ключицу, следом зализывая пораненное место. У Чуи вырывались стоны вперемешку с болью и наслаждением. Они потерялись во времени, непонятно прошло пять минут или час. Было плевать. Но Дазай знал грани дозволенного, поэтому дальше и не заходили. Он изначально обозначил линии, через которые выходить нельзя. Не время. Пока ещё не время. Когда воздух совсем кончился, настал столь неприятный момент. Дазай отстранился от любимых губ, руки упирались в кровать по бокам от груди Чуи, оба тяжело дышали. Как бы хорошо не было, а у Дазая всё ещё болело всё тело. Он обессиленный свалился рядом с Чуей на кровать и тишина, нарушаемая лишь их тяжёлым дыханием, повисла в комнате. Они лежали так около десяти минут, смотря в потолок и восстанавливая дыхание. Он надеялся, что не заразил Чую. Не хотелось ни о чём думать. Хотелось просто наслаждаться данными минутами спокойствия. Жалеет ли Чуя, что поддался? Пока нет. Но потом, когда рассудок вернётся, он не будет находить себе места. Чувство стыда будет его поглощать, а совесть съедать изнутри. Но это потом. Сейчас он чёрт возьми счастлив, и не жалеет, что именно Дазай украл у него первый поцелуй. Многое хочется сказать и плохого, и хорошего, и вдарить, как следует этому больному. Всё это обязательно будет. Но позже. — Дазай. — Чуя произнёс его имя, словно пробуя на вкус, вдруг после поцелуя звучание могло измениться? И ведь звучит теперь намного ближе, привычнее. Он поворачивается к Дазаю, ложась набок, и голубые глаза застывают в удивлении. Палец приложенный к губам не дал продолжить. — Чуя… — тихим голосом и с грустью в голосе начал Дазай. — Это был мой прощальный поцелуй тебе. На губах играет лёгкая улыбка, в глазах — недосказанность.