Любить тебя – моя надежда

Словно пробивая оболочку, воспоминания резко врезаются в голову, стирая все краски, мир становится блёклым. Голоса людей доносятся едва слышно, будто через неопределенное количество слоёв воды. С каждым разом, снова и снова, становится хуже, сознание уходит, а вскоре он и вовсе погрузится в беспросветный мрак. Ненавистное чувство. Отвращение к самому себе. Омерзительно. Осквернённый. Ощущения настолько были гадливые, что при воспоминаниях пробивает дрожь и страх. Страх снова ощутить эти мерзкие руки на своём теле. Сердце колит, воздух в лёгкие не поступает. Лицо немеет, вместо слюны он выплёвывает сгустки крови, смешанные с желчью в его душе.

***

Надежду навеяло странное чувство, Что убивает тебя изнутри, Но ты не тушуйся — прими. Твоя любовь — его шанс зацвести.

Будет забавно, если Дазай в этот раз опоздает на рейс. Нет, ну а что? В прошлый — багаж потерял по прибытию во Францию. В этот — и вовсе не прилетит, проспит всё к хуям. Да, правильно, когда у тебя через полтора часа самолёт, зачем вставать рано? Можно ведь и подремать маленько. Дазай чуть приоткрывает глаза и щурится от солнечных лучей, проникающих в комнату через окно. Видимо, забыл вчера шторы задвинуть. Ничего необычного, вчера он еле дошёл до собственной постели. Походишь тут, когда брат вдруг решил затащить на тренировки. Осаму уже почти год не занимался. Не до того, скажем, было. А тут вдруг тебя силком вытаскивают на тренировку под предлогом: «нужно поддерживать форму». Охренеть блять! Позанимался так, что стрелки часов чуть не утянули в могилу, показывая 10:32. Внезапная боль пробирает всё тело, проходя через каждую мышцу. То ли тебя пронзает тысяча игл, то ли наносят непоправимые удары тяжёлыми лезвиями топоров, а то и вовсе завалило железными балками. Дазай попытался молниеносно встать, но в ту же секунду матрац прогнулся под его весом снова. Он рухнул обратно, понимая, насколько отвратное у него состояние. Прекрасное утро, однако, выдалось. Доехать до аэропорта за час в его силах, конечно же, при условии, если добираться на своей Хонде. Выходит, полчаса у него есть на то, чтобы умыться и освежиться, дабы не уснуть за рулём и не въехать в бедного бомжа, ползущего за утренней порцией спиртного. Причем иногда встречаются и те, которые действительно переползали дорогу, будучи не в состоянии ходить. У списка утренних дел есть очень длинное продолжение. Персональный завтрак от «О-Великого-Тачихары». Да Осаму и сам не откажется от вкуснейшего Тамагояки. Он должен привести себя в порядок, погладить костюм, причесаться, выпить чашечку ароматного кофе. В конце концов, выделить минутку, чтобы насладиться спокойным утром. Он хотел насладиться, мать вашу, неспешным утром перед вылетом в повторную командировку. Но, наверное, Франция категорически против приезда кого-то, вроде Осаму Дазая. А демонические отродья, что управляют по ту сторону этого убогого мира, злобно усмехаются и потешаются над шатеном. Ваша взяла. Единственное, что Дазай успевает сделать — наспех натянуть чёрные штаны и футболку белого цвета. А что? Хотя бы по цвету будет соответствовать интеллигенции. Замена классическому костюму, почему бы и нет? Погладить он всё равно не успеет, да и уже довольно жарко, сойдёт. А широкие штаны на нём смотрятся привлекательно, учитывая рост. И всё же, давайте не будем врать — классику ничто не заменит. Благо, вещи он додумался собрать заранее. Шестое чувство подсказало, что какая-нибудь хрень неизбежно с ним произойдёт. И ведь не ошибся. В этот раз вещей гораздо меньше и чемодан не понадобился, так, небольшая сумка. Мало ли, потеряет или украдут. Кстати о пропаже. Его чемодан всё же не погрузили в самолёт, как оказалось. По прибытии в Японию ему всё вернули. На кончиках чёлки ещё блестят капли воды после водных процедур. Тело болит. Дазай желает просто завалиться на кровать и пропасть дней на пару в царстве снов. Но хрен тебе, кто тогда полетит в Париж, спрашивается, завоевывать сердце рыжего юноши? Дазай спускается в кафе, так как выход из дома и есть выход из кафе. Взгляд скользит по наручным часам, что красуются на его запястье. Стрелки часов на циферблате показывают без десяти одиннадцать. Он уложился, какое облегчение. И даже не спеша сможет пройти регистрацию в назначенное время. Шатен усаживается за руль своей машины, оставив сумку на соседнем сиденье. Скрежет из-под колёс автомобиля распугивает всех кошек в округе, а рядом с кафе остаются лишь клубы пыли и свист ветра.

***

Чуя знает, что рейс Осаму прибудет ночью. Вылет в двенадцать часов дня, а уже в Париже посадка в два ночи. Многовато, но ничего необычного. Из Токио до Парижа лететь около четырнадцати часов. Чуя ни в коем случае не интересовался, когда прилетит эта скумбрия, он узнал невольно. Они переписывались, так в ходе общения Дазай и поведал ему, что готов заявиться в два часа ночи на порог Накахары. Ну, как переписывались? Дазай писал, а Чуя читал, лишь изредка отвечая на обыденные вопросы. Пару раз посылал и выходил из сети, когда этот придурок спрашивал: «Чу-уя~ соскучился?». А чего он ожидал? Неужели невдомёк, что Чуя не стал бы отвечать на такую дичь. Но не отвечать — не значит, что он не скучал, верно? На самом деле, Чуя так и не понял, действительно ли Осаму завалится к нему посреди ночи. Вот и не спится. На расстоянии он раздражает меньше, но Накахаре вдруг стало одиноко оставаться дома одному. Раньше таких мыслей не возникало. Бесит. Чутьё подсказывало, что и у Осаму свои скелеты в шкафу. Потому, наверное, к нему и тянет. Хочется узнать, что скрывается под этой маской шута. Что Дазай прячет за этой беззаботной улыбкой. Понять его чувства. Эгоистично желать залезть в чужую душу и взбаламутить притаившихся в чужой голове тараканов. Но Чуя и не утверждал, что больно благородный, чтобы беречь и лелеять чужие тайны. Он может и надумывать себе, а эта скумбрия плавает вовсе не среди отравленной жижи, а средь морских глубин, на дне которых кораллы переливаются слабым сиянием. Жаль, Чуя не знает, что благодаря ему у Дазая в принципе появилась улыбка на лице. Больше всего Дазай не хотел, чтобы именно Чуя знал о его скелетах. Луна, взирающая на рыжика из окна, напоминает понимающую подругу, коих Чуя никогда не имел. Звёзды, окружающие ночную подругу всех неспящих, словно вспышки эмоций. Полотно неба — потёмки души. И если Дазай тоже желает вторгнуться в раненую осколками звезд душу рыжика, то он определённо ебучий астероид. Если задуматься, луна также далеко, как согласование Чуи с самим собой. Он совершенно не знает ничего про шатена, но общается и впускает понемногу в свою жизнь. Накахара начинает сомневаться, что именно он сбил Дазая на велосипеде в тот вечер, а не напротив ему в голову въехали железом, что вызвало явный сдвиг одной шестерёнки. Та самая, что незаметная, но отвечает за всё. С тем происшествием звенящая тишина и покой покинули Накахару. Он уже и вспоминать не хочет, что подвигло его покататься. Вот какого чёрта по вечерам в доме не сидится? Раньше было всё равно. Думать было не о чем. Поводами для волнений была лишь учёба и своя социальная неразвитость. И болезненно всплывающие в голове картины. Чуя перекатывается с одной стороны кровати на другую. Вдруг мысли выветрятся или утихнут от шороха одеяла и подушек. Бывает — работает. Иногда бесполезно. Дазай точно оценил бы вид: растрёпанные рыжие вихры, полуприкрытые глаза, взгляд коих устремлён, в мнимо сияющий диск луны. В голубой лазури плещутся белые блики, что и не разобрать: выражают эти очи тоску аль предвкушение. Чуя не признает, что скучает, если, конечно, это не посчитается признанием, но интерес действительно заражает его кровь. Придёт ли Дазай? Неужто он докатился до такой наглости, что посмеет тревожить почти чужого человека ночью? Может, он настолько беден вместе со своей компанией, о которой обмолвился пару раз, что ему не хватает денег на гостиницу? В Париже это удовольствие не из дешёвых. При таких условиях вполне вероятно, что шатен мог подстроить этот фарс. Несчётное количество вопросов бушует в голове и Чуя уже на стадии выдумывать небылицы. Хоть бы на один кто ответил, дабы он голову не ломал. Время перевалило за час ночи. С каждой минутой Чуя нервничал всё больше, а попытки уснуть и вовсе прекратились. Чуя подготавливал себя к тому, что этот кретин Дазай мог не шутить. В таком случае звонок в дверь не должен вызвать микроинфаркт. По переписке шатен оправдывался мол: «Соскучился, не будь колючкой Чиби!» И с каких пор Накахара перестал реагировать на эти прозвища, что ему даёт эта шпала? Похуй, что это взаимно и обоюдно. Чуя так может, скумбрии — запрещается! В идеи пустить Дазая в квартиру он, однако, явного протеста не выказывал, но и не соглашался. Молчание — знак согласия. Так Осаму это воспринял. А раз Дазаю взбрело в голову — он явится. И он просто бессовестная скотина. Ведь позже, когда рыжий и впрямь начал погружаться в сон, он действительно слышит этот треклятый звонок в дверь — будь он проклят. Дожили. К нему и правда, в двадцать минут третьего ночи нагло ломятся в дом. Чуя босыми ногами вышагивает к двери в неверии. В душе теплится маленькая надежда, что это всё же его галлюцинации и за дверью никого нет. Что ему послышалось. Он проворачивает дважды ключ в замке, дверь открывается с тихим скрежетом. Состояние «убейте-не-верю-глазам-он-припёрся» настигает в момент оглушительного приветствия: — Чиби, давно не виделись! Ты заставил меня поволноваться! — звонкий голос сопровождает счастливую улыбку. Хозяин квартиры боится поднять шум среди соседей, потому затаскивает ночного гостя за шиворот внутрь и шипит на него: — Соблюдай тишину, олух! — Но я жутко соскучился по тебе! — возмущение рыжика мастерски игнорируют. Сумка с плеча опускается на комод в коридоре. — Только попробуй выкинуть хрень какую-нибудь. — Вздыхает Чуя, понимая, что ничего не поделаешь. — Разве я делал когда-либо что-то подобное? — наигранное удивление и руки хватаются за сердце. — Чуя несправедливо жесток! — Брысь, актёр погорелого театра. — Буркнул Накахара. Осаму кидает загадочные взгляды на своего спасителя. — Ку-уда? — забавно тянет он. — Для начала в ванну, недоумок. — С иронией в голосе отвечает рыжик, словно это настолько очевидно. — Как скажете, сир! — шатен отдаёт импровизированную честь и направляется в ванну. Ладно, Чуя всё-таки немного ждал Дазая, вот ему и не спалось. Почему бы не дать шанс этому клоуну отплатить за то, что он его приютил? Дазаю повезло, потому что Чуя, кажется, выжил из ума. Рыжик думал об этом все прошедшие дни. Возможно, Чуя совсем двинулся, но больше нет пути назад, раз он решил попробовать… Наладить общение с этим высоким, красивым и обаятельным придурком? Чертовщина какая-то, точно приворот. Накахара отправляется на кухню заваривать чай. Просто срабатывает автоматическая функция ухаживать за гостем. Яркий свет ламп вызвал бы возмущение привыкших к мраку глаз, поэтому он включает лишь слабую подсветку, проходящую под гарнитуром, лилово-синего цвета. Он не собирается устраивать ночь при свечах и разговоры под луной. Просто мысль накормить и напоить чаем после долгого полёта эту шпалу кажется правильной. Хотя Чуя уже и в курсе, что шатен предпочитает кофе. Каждое утро ему приходило сообщение с прикрепленным фото, где на столе стоит чашка кофе, а из неё узорами исходит пар. Потом такое же фото в обед, но уже с работы, потом вечером и ещё очень много таких фото. Из-за чего и сам Накахара начал злоупотреблять этим напитком, когда раньше пил чаёк или сок. Однако сейчас ночь и пить кофе не логично. Рыжик заливает крупные листья чая кипятком и отправляет в микроволновку половину грибной пиццы. Для перекуса перед сном хватит. Дазай долго ждать себя не заставляет. Шатен появляется в бежевых шортах до колен и… без майки? Пусть кухня освещается совсем слабо, но Чуя в состоянии разглядеть, что кроме шорт и полотенца на шее, у этого имбецила больше ничего не надето. Это чудо потирает, мокрые волосы одним концом полотенца и задиристо улыбается. После 14 часов полёта, именно душа ему не хватало. И стоит ли говорить Чуе, что собственно номер в гостинице он забронировал, но это страховка, на случай если бы Накахара его не впустил. Пожалуй, Чуе не обязательно знать. Дазай хитро улыбается своим мыслям и подходит к столу, светя голым торсом перед чужим взором и дразня. Чуя борется с пробивающимся к щекам румянцем. — Чуя делает для меня чай, — констатирует Дазай и наконец, садится за стол, после того, как рыжик, отвернувшись от притягательного тела, разливает чай по стаканам. — Мило. — Вызывающе улыбается. Накахара едва не проливает кипяток на себя. — Я сделал для себя. — Бубнит он в ответ. — Тебе просто долил остатки. — Хмыкнул Накахара и поставил два стакана на стол. Дазай усмехнулся, но комментировать не стал. Чуя поставил перед шатеном тарелку с разогретой пиццей и уселся, напротив, со своим стаканом чая в руке. Он усердно пытался не поглядывать на этого кретина. Всё-таки Чуе нравится… — Чиби! — мысли прервал резкий голос шатена, и Чуя даже благодарен, он чуть не признал в своей голове что-то опасное. — Не будь колючкой, я ведь соскучился. — Чуя кривится от этих слов. Они на него действуют точно пыльца на аллергиков. — Я здесь не причём, — пытается отгородиться рыжий юноша от таких заявлений. — Ну, Чу-уя, — обиженно тянет Дазай. — Ты разве совсем не скучал по мне? — Дазай знает, что он невыносим и не только это. — Мгм. — Промычал Чуя, отпивая горячего чая. — Чт- — Дазай распахнул глаза в удивлении. Он в шоке. — П- Правда?! — Рехнулся? — он смешно изогнул бровь, с призрением глядя на Дазая. — Шутка, конечно. — Внешне Чуя сохраняет отстранённость, но внутренне бьётся в истерике от того, что ляпнул. — … — Дазай первые секунды просто хлопал ресницами, пока разочарование не пронзило его. — Ты ЗЛОЙ! — обиженно выговорил он, только на этот раз искренне обиделся. Чуя окинул его взглядом и вздохнул. — Осаму, — позвал он. Услышав своё имя, шатен тут же посмотрел на Чую. — Мы не виделись всего восемь дней, — устало проговорил Чуя. — Разве эти дни не длились, словно вечность? — хнычет шатен себе под нос. — Ты должен был по мне скучать! — предъявил Дазай, будто рыжик и правда, обязан был соскучиться. — Ха? — Чуя возмущён. — Должен? — он, конечно, отрицает, что скучал. Но немного — возможно. Может поэтому и скучал? Потому что должен был? Бред какой-то. — Ну конечно, — попивая чай, целомудренно кивает Дазай. — Чуя, это нечестно, что скучал только я. — Заключил он и откусил пиццу. — Ясно…? — удивлённо сказал Накахара, изогнув рыжую бровь дугой. Ещё бы он такому не удивился. Он не согласен с этим, но отчего-то не может ничего возразить. —Точно, Чиби, пойдём гулять завтра? — как ребёнок, полный надежд и мечтаний, спросил Дазай. Ловко он переходит с одной темы на другую. На лице сияет невинная улыбка, и не скажешь, что минуту назад он был в разочарование. — Гулять? — переспросил Чуя и задумался. Гулять с Дазаем? Эти мысли вызывают беспокойство и недоверие. — Мгм, — мычит эта шпала с набитым ртом. — Я фофел пфогуфяфься фо эфим мефтам.— Чуя ничего не понял, но ответ всё же последовал. — Гулять, значит… — он задумался на пару минут, затем продолжил: — Можно, всяко лучше, чем сидеть с тобой целый день в одной квартире. — Эй! — протестует Дазай. — Со мной очень даже интересно! Чуя помнит, как «интересно» с Дазаем. Лицо Накахары пылает. И зачем он только это вспомнил? Ощущение, что он так раскраснелся от прокручивания в голове их «прощания», что теперь и темноте не удастся скрыть его лица. Подсветка предательски выдаёт румянец. Чтобы скрыть постыдные мысли, рисующиеся краской на его лице, он поднимается помыть стаканы и опустевшую тарелку. — Я пойду ложиться, а ты как хочешь. — Чуя вытирает руки полотенцем и возвращает его на крючок, красующийся на стене. — Тогда я с тобой! — весело пролепетала сытая шпала. — Что? — Что? — В каком плане со мной? — нахмурился парень. — Лечь с тобой, ты против? — потупив взгляд, интересуется шатен. — Нет. — Отрезает Накахара. — Вот и славно! — довольно ухмыляется он, и первый направляется в спальню. — Чт- — Чуя ошалело смотрел в пустое пространство, которое довольно резво покинул один наглый тип. Вообще-то, Чуя имел в виду: нет, значит, нет! Нельзя. А этот крендель, о чём подумал? Ладно, если честно, насрать, пусть правда делает, что хочет. У Чуи нет сил для споров. И какой смысл отказывать теперь, если они уже спали в одной кровати? Дазай спит в пределах терпимости, Чуя справится. К тому же стелить для него отдельно сейчас лень. Когда Чуя заходит в спальню, Дазай уже лежит, свернувшись клубочком и мирно посапывает. Рыжик хмурится. Он помнит, как в прошлый раз Дазай «спал». И в покушении свершить месть он обходит вокруг кровати, к краю, на котором устроился гость, безжалостно срывая с того одеяло. Дазай подскакивает от испуга, а Чуя ухмыляется. Но вот в чём дело, Дазай совсем не выглядит разыгрывающим комедию, а Чуя облажался. — Чуя? Ты чего? — сонно тянет Осаму, потирая глаза, пытаясь прогнать сон. Мало ли, кажется, может, всякое. — Ты… правда спал? — недоверчиво спросил рыжий, хмурясь, желая заметить фальшь или притворство, да что угодно, но он видит лишь сонное и хлопающее ресницами чучело. — Ну да? — Дазай не понимает, чего от него хотят. — Чёрт. — Чуя недовольно цыкнул, чувствуя себя виноватым. — Извини. — Сухо бросает он, всё ещё не простив за прошлый обман. Накахара снова обходит кровать, теперь вставая с другой стороны. Он тянет за конец своей футболки, чтобы избавиться от неё на ночь, но вспомнив, что не один, одёргивает себя. А Дазая это не смущает, он ничего не надел, так и оставшись в одних шортах. Очередной тяжёлый вздох. Чуя присаживается на край кровати и берёт с прикроватной тумбы пузатые часы, чтобы завести будильник. Не то чтобы он не проснётся сам, просто на всякий пожарный, мало ли, ему всё-таки завтра на учёбу. … Он вообще говорил это Дазаю? — Дазай! — резко зовёт он и, переполошившись, разворачивается к взволнованному Дазаю. — Нас грабят? — как-то напугано интересуется Осаму, отодвигаясь на самый край постели. Это как-никак Чуя, может и вдарить на радостях. — Мне завтра в университет надо. — Хмуро объясняет рыжий, пропустив чужую реплику мимо ушей. — А? Дайте Дазаю минуту, это надо обдумать. Подожди Чуя, он должен обработать полученную информацию. Университет? Дазай и не думал о том, что Чуя может учиться. Да и где Чуя может работать, он не задумывался. Тачи спрашивал, но память Дазая быстро вытеснила эти вопросы. — Ты учишься? — переспросил Осаму, дабы убедиться. — Верно, в Университете «Пьера и Марии Кюри». — Вяло и совсем не радостно отзывается Чуя для студента такого места. Университет Пьера и Марии Кюри — самый большой научно-медицинский комплекс во Франции. Дазай плохо в этом разбирается, но об этом даже он знает. В его сфере работы должно знать о различных значимых местах всех отраслей. И всё же: Чуя гений? Туда трудно попасть, Дазай уверен. Такие места закрыты для тех, кто без зелёных пачек при себе или же действительно не гений на своём веку. Как Чуя оплачивает обучение? Вряд ли он смог бы сам оплачивать, даже если бы подрабатывал. Да и при таком уровне обучения, едва ли есть время на работу. Но этот университет специализируется на медицине… — Чуя, ты хочешь стать врачом? — Дазай решает не лезть с личными расспросами о деньгах. К тому же, раз Чуя в шаге от специалиста медицины — ему страшно за своё здоровье. Лучше быть повежливее, а то подмешают слабительного в еду. — Не то чтобы у меня был большой выбор, — выдыхает он. — Отец главврач медицинского центра Парижа, поспособствовал. — Фыркает Накахара. Стыда он явно не чувствует, а это показатель того, что учёба не так уж важна для него. — Чёрт, это ведь крутетски круто, — от лёгкого потрясения шатен аж заговорил как шпана какая. — Ага, — усмехается Чуя. — Ты не выглядишь счастливым, — замечает Дазай. — Я никогда не хотел этим заниматься и идти по его стопам, но она… — Чуя запинается, голубая радужка в растерянности блуждает по постели. Он совсем опускает голову, что Дазай не может разглядеть выражения на его лице. Чуе в память врезается одна единственная картина: яркая, такая живая улыбка, глаза, точно сапфиры, полные нежности и озорства. Эти ямочки не были на её лице дефектом, они были отдушиной искренности близких улыбок. Близких Чуе улыбок. Огненные волосы всегда пахли свежестью и солнцем. Чуя вобрал в себя всё от неё, но всё равно не стал таким же сильным. — Но мама очень хотела, чтобы я стал врачом. — Наконец выдавливает Чуя с трудом и душащей в груди болью. — Твоя мама... — Умерла. — Чуя перебивает. Он не выдержит услышать это из чужих уст. — Она погибла в аварии. — Воцарилась тишина, угнетающая тишина. Кажется, Дазай даже перестал дышать, он знает о потерях на своём примере. И он чувствует в Чуе эту безмерную и въевшуюся в него тоску и боль. — Как давно? — почти шепчет Дазай. Он знает, что не стоит развивать тему, но разве тогда он сможет стать к Чуе ближе? Он хочет, чтобы ему открылись. Хочет узнать Чую ближе, помочь залатать раны. Тишина, казалось, длилась так долго, что Дазай потерял надежду услышать ответ. Но Чуя вдруг заговорил. Его голос звучал сломлено и расходился трещинами в груди Дазая. — Я окончил школу, она ехала на мой выпускной. Это я просил не опаздывать… Но мама, — на последнем слове голос дрогнул. — Задерживалась. Хотела сделать какой-то сюрприз и поехала отдельно. Она гнала… — Дазай вздрагивает, когда слышит всхлип. — Гнала из-за меня. Знаешь, она подготовила фейерверки… — он улыбается Дазаю сквозь слёзы. Что-то внутри разрывает вены Дазая, и кровь заливает лёгкие, воздух вытесняется потоком жидкости. Он хочет сказать хоть что-то, издать звук, но лишь хрипит. А слёзы обжигающе катятся по бледным щекам с голубых глаз, что кажутся прозрачными от жидкости. Плечи Чуи дрожат, истерика накрывает понемногу. Он не может остановить всплывающие в голове картины с мамой. Картины той аварии. Ужасающие картины его жизни. Пятно, что залило полностью белую пелену, которую они с родителями выстраивали годами на улыбках, на доверие, на счастливых моментах и блинчиках по утрам. Чуя не хочет выглядеть жалко перед Дазаем. Он вообще хочет быть сильным, как и мама. Но оно само рвётся из него. Всё рухнуло в тот день. Потеряно было всё. В тот момент Чуя потерял не только мать, но и отца. После смерти жены, его отец закрылся, погрузился в работу, стал холодным, отчуждённым. Ему больше не было дело до сына, их отношения сошли практически на нет. Отец сломался. Он лишь обеспечивает сына деньгами, оставил ему их семейную квартиру, а сам съехал. Чуя его не винит, просто не может, ведь и ему больнее рядом с ним. Но иногда его так не хватало. Когда Чуя просыпался в истериках, когда падал на колени от боли в груди, когда терял себя. Со временем он не ощущал себя совсем. Забыл о социуме и жизни. Ходил тенью и лишь делал то, о чём они вместе мечтали с мамой. Он научился готовить. Делать блинчики. Стал спортсменом и как обещал, не курит и не пьёт. Всё ещё не разобрал переживаний мамы: с чего это должно вообще привлекать подростков? Она всегда предостерегала и с лаской просила быть сильным. Он старался, но не смог стать сильным. Он смог отлично учиться и уже оканчивает университет. Смог стать врачом. Но всё равно подвёл, ведь это всё пустое. « — Прости… — в мыслях мелькают извинения. Что ещё он может?» Он был уверен, что больше никого не впустит в свою жизнь, никогда. Но почему же так тепло от рук, что его сейчас обнимают? Так отчаянно прижимая к себе, поглаживают по спине, успокаивая. Почему за последние годы искренне он улыбнулся лишь этому человеку? Отчего так не хочется его отталкивать? А напротив — ухватиться за него. Чувствовать касания этих рук в своих волосах. Этот утешительный шёпот над ухом кажется приятным. Чуя ни с кем не говорил о маме. Не показывал слёзы. Он позволял себе дать слабину, лишь закрывшись в квартире наедине с собой. И он дал осечку перед человеком, с которым знаком десять дней от силы. Не он должен давать Дазаю шансы, это Дазай должен подумать, давать ли шанс Чуе. — Осаму… — тихо зовёт Чуя, пока тело всё ещё сотрясается. Он сжимает пальцы на чужой спине, оставляя кровавые царапины, но за это не шипят, его обнимают в ответ крепче и влажно целуют в висок. Со временем дрожь стихает и шёпот затихает. Вот оно как бывает, однако, теряешь мать ещё подростком, но время уходит и влюбляешься, находишь не менее важного человека. Успокаиваешь его, прижимая к груди, шёпотом донося свои чувства. Он, ранее огрызающийся, упрямившийся, скалящийся, теперь льнёт в объятия, пропуская слёзы. Нуждается в помощи, внимание, защите. И Дазай хочет дать Чуе всё, что можно и нельзя, всё, чего раньше не хватало ему самому. Отдавать куда приятнее, чем получать, когда это для Чуи. Весна давно началась, ночи становятся короче, но Дазаю хватит и этого мимолётного мгновения, пока рядом, уткнувшись носиком в его шею, опаляя её дыханием, умиротворенно посапывает Чуя. Рыжую макушку накрывает лёгкий поцелуй. Пока Чуя расслабился в его объятиях и уснул, Дазай может делать всё, о чём грезит, даже оставлять лёгкие поцелуи и зарываться пальцами в волосы.